— Показала, показала! Жив мой Арвидинь! Только много воды перед ним, не может попасть домой,— отвечала Саулитиене.
— Был бы только жив! — радовалась Балдиниете вместе с нею.— А я еду, и сердце замирает: вдруг выйдет могила с крестом, тогда уж лучше бы не знать ничего. А то все-таки можно надеяться. Я так решила: если сынок вернется, целый год не позволю ему ничего делать. Пусть отдыхает от тягостей войны.
— Я то же самое. С утра ни кусочка в рот не брала. Сердце у меня словно открытая рана,— торопливо говорила Саулитиене.— Мой старик, правда, бранится, что верю этим ворожеям, а я так рада, так рада, что увидела сыночка своего.
— Я сперва попрошу показать Ольгертиня, о нем-то знаю, что жив, недавно прислал письмо, пишет, что их, наверно, в Ригу пошлют,— рассказывала Балдиниете.— Ну, пойду, тороплюсь. Так хочется повидать сыночков.
— Где же их показывают, в кино, что ли? — насмешливо спросил Озол из темноты, поняв, что женщины стали жертвами какой-то гадалки.
— Ну, с богом, с богом! — поторопилась проститься Саулитиене, притворившись, что не слышала и не видела Озола. Балдиниете растерянно потопталась, а затем начала объяснять, что сюда приехала ясновидящая и показывает людям все, что пожелают, и еще на картах гадает.
— Палкой ее, обманщицу, по спине да порог показать! — воскликнул Озол.
— Ах, что вы, господин Озол, не делайте этого! —упрашивала его Балдиниете.— Нам, несчастным матерям, каждое ее словечко дорого. Тем более что сыночков показывает.
— Да она дурачит несчастных людей! Что это у вас под мышкой, небось окорок?
— Да я целую бы свинью отдала, только бы узнать, что сын жив! — воскликнула Балдиниете.
— Золотая жизнь у таких обманщиков! За один вечер без труда зарабатывают на целый год! — сердился Озол.— Вы мясо государству сдавали? — вдруг вспомнил он.
— Еще нет, жду, чтобы бычок подрос.
— Конечно, государство пусть ждет, пока бычок подрастет, а колдунье готова свинью отдать.
— Вам только государство да государство, а я не знаю, где мой сын,— вспылила Балдиниете и прошла мимо Озола в дом. Озол хотел пойти за ней, но передумал и отправился за милиционером.
Через некоторое время Озол с Канепом вошли в большую комнату, где на стульях и скамейках сидели и старые и молодые женщины, лица их были напряжены, разговор велся шепотом, словно все лишились голоса.
