Да что толку, кто в нашем ауле возьмется за это? — проворчала старуха.
— А как же Асылбек-костоправ? Он, говорят, умеет лечить.
—- Э, Асылбек уехал в город, будто нарочно. Уж когда не везет, не везет до конца. Да и этот постреленок хорош.— И тут старуха кивнула в сторону Аяна.— Шастает где-то до полуночи. Все ему надо лезть впереди остальных. Пропади его игры пропадом. А нам за него отвечай, за сорванца этого. Свалился на нашу шею. Уж скорее бы кончилась война да вернулся отец. Тогда бы уж мы и померли спокойно... Все одеяла в доме испортил. Во сне-то мочится под себя, как малый ребенок, хоть и умеет сочинять письма,— наклонившись к моей матери, говорила старуха.
Она была глуховата, видать, ей казалось, что ее не слышно совсем, на самом деле ее бубнящий голос разносился по всей комнате. Аян покраснел, его глаза налились слезами, и, хотя я смотрел на потолок, притворяясь, будто все пропустил мимо ушей, он отвернулся к стене и натянул одеяло на голову.
— Ой-бой, это все от болезней,— сказала между тем моя мать, поднимаясь,— ничего, придет время, поправится... Пойду, пожалуй, что-то ломит поясницу. В общем, если что нужно, не стесняйтесь. Коли есть, поможем.
Старуха Бапая отложила пряжу и вышла следом за моей матерью, то ли проводить, то ли еще зачем. Главное, что мы остались одни. Меня мучило желание как-то помочь Аяну, и я придумал тонкий, с моей точки зрения, план.
— Туржана нам не одолеть. Он взрослый, но знаешь, что мы сделаем: отлупим Касыма. Вот уж тогда разозлится Туржан. Нас много, всех не переловить,— предложил я, стараясь утешить Аяна.
— При чем тут Царапка? Он-то не виноват,— сказал Аян в стенку.
— Ну и пусть. Зато он брат Туржана,— загорячился я, дивясь, как умница Аян не смог оценить такую месть.
— И Туржан ни при чем,— буркнул Аян, не оборачиваясь по-прежнему.
— А кто же тогда виноват? — спросил я, опешив.
— Война — вот кто! Это все она.
— Ну да! Он и до войны был чумной. Все взрослые говорят. Не веришь, спроси кого угодно.
— Теперь не буду курить до самой смерти,— неожиданно заявил Аян.
— И все равно Туржан — злой человек, прямо псих,— сказал я, продолжая упорствовать.
Аян осторожно повернулся и попросил:
— Подай мне вон то пальто... Нет, нет, не то, рядом... черное,— и он указал на старенькое пальто, висевшее на почетном месте.
Я придвинул единственный стул и, встав на него, снял пальто с гвоздя.
Аян бережно принял его, приник к нему щекой и потерся о шершавую ткань. Ноздри его чутко вздрогнули.
— Пахнет полынью. Это папино. Скорей бы он приехал,— сказал он тихо. И, вздохнув, протянул мне пальто: — Повесь на место, не то увидит бабка и будет ругать. Мол, это вещь, а не игрушка, и пойдет, и пойдет!
