— Ах, Мирдза, неужели это так важно! — Эрик махнул рукой, словно отгоняя муху.
— Очень важно. Кроме того, мне надо стать политически грамотной. Мне поручено организовать комсомольцев.
— Разве этого не сможет кто-нибудь другой? Зента скоро вернется,— возразил Эрик.
— Работы хватит для обеих. И почему ты не можешь или не хочешь понять, что без этой работы я не могу жить? Почему ты не хочешь стать моим товарищем, не вступишь в комсомол? Молчишь? — продолжала Мирдза, не дождавшись ответа.— Значит, есть какие-то причины, которые мешают тебе стать комсомольцем, стать моим товарищем...
Внезапно что-то вспомнив, она спросила:
— Предположим, мы решим пожениться, и тогда — в загс пойдем или к пастору?
Она видела, как неприятен Эрику этот вопрос, но неужели нельзя вырвать парня из среды, в которую он врос. К несчастью для себя, он находится в плену предрассудков и мещанских традиций.
— Мать, по правде говоря, не захочет, чтобы без пастора,— тихо признался Эрик.
— А ты? Как ты захочешь? — допытывалась Мирдза.
— Мне, пожалуй, все равно. Я мог бы и без пастора,—сказал Эрик.
— Ты мог бы. Хорошо. А если я соглашусь только при одном условии — без пастора?
— Мирдза, разве не все равно! Матери это было бы тяжело перенести!
— Ты, Эрик, уклоняешься от ответа! —не уступала Мирдза.— Нет, нет,— покачала она головой.— Если предрассудки матери для тебя так непреодолимы, как же мы будем жить? Мы с матерью будем как жернова, а между нами — ты.
— Быть может, позже, если вернется мой брат, мы сможем жить отдельно от матери,— предложил Эрик.
— Спасибо за утешение! Будем откровенны, Эрик. Наши шаги не совпадают. Разве ты этого не чувствуешь? — Мирдза посмотрела ему прямо и открыто в глаза.— Мы ошиблись друг в друге. Еще хорошо, что спохватились вовремя.
— Значит, все... кончено? — прошептал Эрик, прислонившись к оконному косяку.
— Нет, ничего не кончено! — воскликнула Мирдза.— Так разговаривают только в старомодных романах. Мы живем в новое время... Эрик,— продолжала она, помолчав,— неужели ты, действительно, не можешь собраться с силами? Хоть характер свой показал бы, а ты — ни то ни се! — Она даже не смогла найти подходящих слов для этого ссутулившегося, обмякшего парня — его безразличие уже граничило с бесхарактерностью. Помимо собственного дома, ему не было никакого дела до окружающего мира. И что это он воображает, она перейдет жить к нему в дом, перейдет жить в комнату, где на стене висит изображение Христа — и не потому, что Эрику так нравится, а потому, что мать навязывает ему эту картину, навязывает свои отсталые взгляды. Эрик хочет, чтобы она стелила для него постель, прибирала двор и отказалась от своего пути, по которому беспрерывно идет в гору, вершину которой ни рукой достать, ни глазом увидать. Какое он имеет право даже пытаться отговаривать ее от этого пути, увлекать в тихую, затхлую лощину, где она может задохнуться?
— Наши шаги не совпадают,— повторила Мирдза, раздельно выговаривая слова.— Значит, расстанемся, Эрик, без вражды. Быть может, когда-нибудь встретимся...
