Чего он там сидит, как Стенька Разин? А вы шуруйте! шуруйте! — обращался он к людям.— Нос не вешайте. О нас заграница узнала. Нате-ка! Вот Илья Максимович с минуты на минуту заграничные войска подведет,— и бегал по таборам, зорким глазом отбирал тех, на кого можно положиться, с кем можно будет пойти на огонь — Нам ведь... эх вы, золотые мои, нам ведь мир принадлежит. Своровали его у нас. Кто мир-землю расчистил, пня на пне не оставил? Мы, мужики! Кто татар,— триста с лишним лет нашим государством владели,— кто татар разогнал? Мы, мужики? Кто землю заселил — дома вон какие воздвиг, фабрики, заводы, мосты железные, корабли? Мы, мужики! То и говорю: кто мир у нас уворовал — вниз башкой его!
И носился, ободрял, обнадеживая, журил, встряхивая людей, и, казалось, попал он на свое место, и было ему все ясно, понятно, и хотел он свои мысли вбить в тех, кто, раскисая, сидел у телег, как сидел на берегу Никита Гурьянов. И дрожал, видя, как на время ободренные, приподнятые люди при каждой вести оттуда — из-за гор — снова закисали, как закисает в непроточной воде рыба.
— Да, граждане!— срывался он.— Сколько нас? Миллионы неисчислимы, как песок морской. Плевками забьем. Соберемся, плюнем враз — и море образуем. Вот ведь чего. То и понять, вразуметь надо каждому, как говорил Илья Максимович Плакущев. Сила ведь мы. Сила!
— Домо-ой-ой! Домо-ой,— тянул Никита Гурьянов.
— Укокошить его ночью, а то от него дурь и на других перекинется. Ночью... и труп его поганый в озеро спустить,— приказал Маркел племяннику.
И вот в тот самый час, когда волки отбивают утреннюю зорю, по долине ураганом пронеслась весть:
— Пропал Илья Гурьянов!
Возможно, ежели бы не эта весть, никто бы и не вспомнил о ночном посетителе — человеке огромного роста с широкой бородой и четырьмя бомбами за поясом. Весть хлестнула по долине, подняла всех на ноги, опрокинула наземь доводы Маркела Быкова. Люди раскололись, многие двинулись на загорья, натыкаясь там на пикеты Шлёнки, Захара Катаева: людей всполошили записочки, разбросанные всюду, написанные одной рукой.
Уходите по-доброму. Вояки! Ж... вы, а не вояки. Нонче я был у вас, а завтра к вечеру бить будем. Кирилл Ждаркин.
Больше всех о записочках кричала Анчурка Кудеярова. Она носилась от табора к табору и по-гусиному гоготала.
— А-ма-а! Чего будет? Пес этот, Кирька Ждаркин, нонче тут был. Своими глазищами видала. Так он и с ружьем придет. Перебьет всех насмерть. На каку гибель затащили нас, бросили, а сами улепетывают?
Петр Кульков решил было прикончить ее, но нарвался на баб. Бабы окружили Анчурку, как своего вожака, и, обозленные, издерганные, кинулись на Петра Кулькова.
— Я ничего... я так... я не коммунист: волю народа не попираю,— отступил Петр и начал следить за Анчуркой.
И вскоре он настиг ее у топи, сбив с ног, и, путая веревкой, задирая платье на голову, превращая Анчурку в куль, прошипел:
— Это ты, птицеводница! Вот казню я тебе за язык твой длинный какую придумал: пускай мухи тебя обгложут,— и столкнул Анчурку Кудеярову в яму.
Ее вскоре оттуда кто-то вытащил и развязал.
