По краю крыши ползла тонкая змейка огня. Ветер подгонял ее, и она ползла быстро, извиваясь, точно выбирая дорогу поудобней. Видимо, кто-то из ребят бросил окурок, и тот угодил на солому, которой покрыли крышу еще в начале осени.
Мы посыпались со стуком с крыши, точно перезревшие плоды с дерева, которое качало ветром, и разбежались кто куда. Последним, оказывается, прыгал Аян, помню только, как вслед нам донесся его болезненный вскрик:
-— Ой, нога! Моя нога!
Стыдно признаться, но в тот момент нам было не до него — каждый думал о своей безопасности. Тем более что по всему аулу хлопали двери, с воплями Пожар! Пожар! к конюшне бежали взрослые, и впереди всех маячила фигура Туржана. Его злой, хриплый голос выделялся среди общей разноголосицы.
— Я им задам! Я за них кровь проливал, за сопляков! Я нырнул за придорожные кусты и, выглянув затем из надежного укрытия, увидел, как Туржан кинулся туда, где лежал скорчившийся от боли Аян.
Темный силуэт задергался в неистовой пляске. До меня донесся посвист камчи, и почти одновременно я услышал умоляющий голос Аяна:
— За что?! Дяденька!
— Я тебе покажу за что!,— рычал Туржан. Потом он напоследок пнул Аяна кирзовым сапогом
и бросился в конюшню, где тревожно ржали лошади, почуявшие запах гари.
Огонь с трудом осиливал подмокшую солому, и подоспевшие взрослые покончили с ним в два счета. После этого кто-то из мужчин заметил Аяна, поднял его на руки и укоризненно произнес:
— Надо же, как избил мальчишку! Дурная голова, ишь кому мстит за свою руку.
Окружавшие их люди соболезнующе цокали и осуждали Туржана. Поняв, что гнев взрослых устремился по другому руслу, мы потихоньку вылезли из своих убежищ и осторожности ради собрались в сторонке, не глядя друг дружке в глаза. Нам было совестно оттого, что вот так трусливо бежали, бросив товарища в беде.
— Ребята...— начал кто-то, видимо желая оправдаться.
— Ребята, ребята... Молчи уж,— перебил его грубо Есикбай.
Аяна унесли в дом Бапая, и мы, потоптавшись еще немножко, понурившись, потому что разговор не клеился, разошлись по дворам.
