А ведь это он,— догадался Захар и чуть не бегом пустился к глыбе, но, пробежав несколько шагов, остановился.— А ежели не он? Тогда пропадать мне: издырявит пулями... Вернуться? Десятки глаз смотрели с бугра в спину Захара, и они толкали его туда, на берег. Пойду,— сказал он и двинулся вперед. Пройдя еще несколько шагов, он отметил — глыба лежала над самой водой, походила на огромную раковину. Захар хриповато позвал:
— Яков Чухляв! Яшка. . Я Захар Катаев буду! Выходи. Из-под глыбы долго никто не отзывался.
— Выходи! — громче крикнул Захар.— Все равно вытащим: век в норе сидеть не будешь.
— Не подходи, стрелять буду,— отзвался Яшка.
— У тебя, стервеца, силов не хватит грудь мою продырявить,— зло проговорил Захар.— А я тебя, стервец, оберегал... А ты, видно, и Коле Пырякину голову свернул.— Захар крупным шагом приближался к глыбе, видя перед собой только черное дуло нагана.
Иной раз из гнилого угла, откуда в засуху мужики ждут наплыва туч, срывается сиверка. Резкая, жгучая, колкая, как толченое стекло,— она день-два лепит со всех сторон, тогда за мерзлыми окнами хат жмутся ребятишки, прислушиваясь к песням ветров, и мычат в щелистых хлевах исхудалые коровы. Сиверка гонит по степи белые сугробы, играя, треплет молодой осинник — оголенный, скрипучий... И едет по полю мужичонка на буланом меринке, кутается в чапан, стучит лаптями — жесткими, мерзлыми, забегая вперед, отыскивая дорогу... А сиверка, завывая, потешается над мужичонкой, над хатами, над поселками, над поездами. Поезда останавливаются, как сбитые с ног богатыри, и дышат паром на глухих перегонах. Десятки, сотни, тысячи поездов замирают в снегах, и стучит телеграф, бегут приказы от столба к столбу через степи, через леса, через топкие болота, поднимают приказы людей, двигают навстречу сиверке, снежным буранам... И только матерому треногому волку простор в сиверке. Он рыщет по гуменникам, переползает через засыпанные бураном сараи и потешается в клетях.
Вот и теперь разыгралась сиверка — метель мужицкая. Поднялась она неожиданно, загуляла по болотам, по большим дорогам,— нет ей удержу: ясно небо, светит солнышко, а останавливаются поезда, ходит по лесу ветер, мягкий, ласковый, как добрая мать, а не пройтись, не посбирать ягод — под каждым кустом, за каждым пнем кроется сиверка, метелица мужицкая.
Эх, столкнуться бы лицом к лицу, помериться бы силой в широкой степи, не из-за угла, а с глазу на глаз, вытрясти бы из тщедушного тельца последнюю силенку, развеять бы ее по ветру, как развевает жгучую, колкую крупу сиверка!
