— Экая обжористая! Ну, поедем!
Сев на лошадь, Гришка направился в центр села к каменному двухэтажному дому, предполагая, что там уже собрались все коммунисты. Потом, после всех событий этого дня, он ярче всего вспомнил, что, выезжая со двора, он думал о Нюрке, о том, какой у нее упругий рот с тонкими губами. Ни у одной девки на селе нет такого рта, как у Нюрки, а когда она смеется, то вся вздрагивает, жмется бочком, приподнимая плечо.
Из-за угла вывернулся Иван Кульков. Опираясь на дубовый суковатый погнутый кол, он перегородил дорогу, глядя на Гришку голубыми глазами.
— Не ездь. Убьем! И кобылу добром отдай.
Такой же черт... как и тогда... и глазища такие же. Гришка, сдерживая дрожь, распахнул полы пиджака, показывая обрез винтовки.
— А это видал? По башке не хочешь?
— И пушка вывалится, как хворостина: народ сильней пушек. Там чужие собрались,— заторопился Иван,— а ты свой. Своей крови проливать не хочу: отдай кобылу.
— А я из тебя давно охоту имею кровь выпустить, как из барана. Сторонись!— И Гришка помчался мимо, прыгая на бурой кобыле, боясь, как бы Иван не ударил ее колом по ногам.
На верху каменного дома в комнате ячейки за столом, окружив Шилова и Бритова, сидели коммунисты. Было их одиннадцать человек, и обсуждали они, несмотря на раннюю весну, почему-то вопрос о посеве озимых.
Перепугались,— решил Гришка и проговорил:
— А я баб видал... сотнями прутся. У зубастых собрались ночью еще, видно, а теперь я еду, а они вываливаются на улицу толпой.
— Ну, уж и сотни. Две бабы попались, а он — сотни. Панику нагоняешь.— Шилов брезгливо скривил губы.— Что ж,— заговорил он чуть спустя,— ежели понапрут? Тогда одно остается — скажем, воля, мол, ваша. Хотите — в колхоз, а не хотите — как хотите.
— Такой воли у нас нет,— Бритов сорвался и забегал, кружась около стола.— Воля! А ежели они на отруба полезут? Воля!
— Экий ты,— Шилов передернулся, отстраняясь от Бритова, будто от огня.— Торопыга. Партия дала два пути: выбирай — кто в колхоз, кто индивидуально.
— Ого! Выбирай!
