Пугачев, что ли, барина вешал? Мужик барина вешал, барчуков, как гнид, уничтожал. И теперь вот поднялась Русь мужицкая — великая от конца до конца нет краю. С ней пойдем. Детей своих будем есть, себя — вот так, по кусочку, до последней капли, а не сдадим. Стена за нами!
Так хотел он говорить, и теперь, шагая по опытному полю с агрономом Борисовым, Кульковым Петром и Гурьяновым Ильей, злясь на непутевые, извилистые мысли Борисова, казалось ему — Борисов, сгорбленный, в черном костюме, походит на грача, прыгающего у межи, а Кульков Петр — на дворняжку.
Экий вьюн-ползун! — ругнул про себя агронома Плакущев и, слушая его, сжал кулак с намерением бросить Борисову в лицо самое колкое. Вот он, Плакущев, давно покинул свое хозяйство, потерял семью, размотал самое дорогое — дочь Зинку пустил по рукам, и каждую минуту его гложет одна и та же мысль: А ты, агрономишка! Какую жертву ты несешь! Ты трясешься над теплым углом, над чистыми скатертями, над дородной белотелой женой и тюлевыми занавесками. Ты плачешь над потерянным, как Митька над телицей. Так хотел сказать, но не в его обычае говорить прямо — пусть через другое о его думах узнает агроном Борисов. Вот кустик пепельной полыни. Плакущев срывает кустик и разминает его на ладони.
— Этой мерзости не полагается у вас в поле быть? — с дрожью прерывает он Борисова.— А вишь, и она есть,— он истер полынок и бросил его в сторону, на ветер.— Так вот и нас могут на мелкие части — и по ветру. Обязательно могут.
Борисов взъерошился и стал походить не на грача, а на разъяренного кабана в камышах.
— Здорово сказано — могут, могут развеять, а могут и не осилить, если...
— И я,— резко перебил Плакущев,— то и говорю: переломают нас, как полынь, бросят. Да ведь я ее бросил с семенами. И дай срок, тут полынь какая попрет! Вот дождичек выпадет — полынь в сажень будет,— и остановился, погрозил пальцем.— Они нас ломают, а семена остаются. Переломай полынь, брось в землю — коммунист не вырастет, полынь хлынет. В них, что ль, нет полынка! Ого! И в них мужичье семя сидит. И в тебе,— хотел было добавить он, но вовремя сдержался, заканчивая тихо: — Вера у меня такая.
Борисов сморщился, усы его запрыгали, глаза налились, руки он вскинул, из-под черных обшлагов всплеснулись белые ладони.
— Вера — маяк наш. Да ведь и они не дураки. Противопоставьте. Этот их... недавно выступал против обезлички. Толкуйте его так: он против колхоза, ибо в колхозе — спросите мужика — где его земли, лошадь, корова, хомут? А Бритов и кур всех собрал.
