Кирилл повернулся к Шлёнке:
— Откуда достал?
Шлёнка подскочил к нему и шепнул на ухо:
— Елька дала. Говорит, возьми, Вася, пригодится. Только сказывать не велела: он ее укокошит...
— А-а-а,— догадался, краснея, Кирилл и снова повернулся к уполномоченным.— Да, интересное письмо. Очень. Кому оно адресовано, потом сообщу. А теперь разрешите прочитать?
— Себя за волосы дерут: не обдумывают, а голосуют. Голосуй! Руку подымай! Ты поднял ее, пустую-то, тебе что? А я на руке-то корову подымаю,— пробормотал Никита, входя во двор, ставя в укромный уголок под сараем скамейку.
Скамейку он прихватил в нардоме. Когда все, после горячих, длительных прений, метнулись вслед за Ильей, Никита взял под мышку скамейку, на которой только что сидел, и, будто ничего не замечая, в общей суматохе выбрался из нардома.
— Пригодится посидеть аль что,— проговорил он, пряча скамейку.
По скрипучим приступкам крыльца вошел в избу.
В избе все малые спали. Зинка в чулане процеживала молоко — она только что подоила корову,— наемник надевал лапти, готовясь к выезду в поле, а Елька, сжавшись в комок, сидела в передней комнате на кровати.
— Где Илья? — спросил Никита.
— Удрал,— сухо смеясь, ответила она.
— Чего дуровину-то плетешь?
— Какую дуровину? Прибежал несколько тому назад, из подпола винтовку выхватил... вон где таил! — и удрал.
— Угу! Дела, значит, принимают сурьезный оборот,— дрогнувшим голосом проговорил Никита, садясь за стол.— А милиция была?
При встрече с милиционером он испытывал смертельный страх и всегда сворачивал, обходил, пугаясь, что тот может посмотреть ему в глаза, узнать обо всех его проделках.
