— Меня никто не зовет,— получила она загадочный ответ. Мирдза приостановилась. Идти или не идти за гордячкой?
Если там, в помещении, все они такие язвительные, то, пожалуй, влезешь, как в муравьиную кучу. Нет, все же нельзя преждевременно отступать. Она снова пошла вслед за девушкой и догнала ее на ступеньках.
В комнате, куда Мирдза вошла, были еще три девушки. Одна из них лежала в постели, а две причесывались перед зеркалом, вынимая из волос завернутые с вечера бумажки. Три пары глаз вопросительно посмотрели на Мирдзу, и три голоса неохотно ответили на ее приветствие. После этого в комнате воцарилась тишина. Принято считать, что тишина беззвучна, но Мирдзе это молчание показалось таким гулким, что у нее заложило уши и застучало в висках. Во что бы то ни стало тишину надо было нарушить, прогнать из комнаты. Как на спасительницу Мирдза посмотрела на девушку, лицо которой показалось более приветливым, чем у остальных. Это лицо не было красивым, оно было чрезмерно широким и круглым, с низким лбом. Но под этим лбом сверкали карие блестящие глаза, тоже большие и круглые, но красивые благодаря их молодому блеску и теплоте, которая растопила лед безразличия, грозивший, как и у остальных обитательниц комнаты, затянуть темные зрачки. Мирдзе понравилось это лицо, но она сразу же заметила, что его портит прическа — завитые и спущенные вниз локоны делали его еще более широким. Ей стало жаль девушку, которая, стараясь быть красивой, уродовала себя.
— Тебе надо было иначе уложить волосы,— вдруг нарушила Мирдза тишину и, не давая наступить молчанию, продолжала:— Посмотри в зеркало — когда ты опускаешь локоны книзу, лицо становится шире. Попробуем иначе, мне кажется, тебе надо на лбу зачесать волосы кверху, а на затылке — спустить книзу. Вот так,— она взяла из рук смутившейся девушки гребенку и занялась ее прической.
Остальные с любопытством следили за Мирдзой, и она поняла, что в дальнейшем их отношения зависят от того, насколько ей удастся показать ловкость в парикмахерском искусстве, в котором у нее не было почти никакого опыта, так как ее собственные волнистые волосы не требовали применения бумажек. При помощи шпилек Мирдзе удалось уложить каштановые волосы девушки так, как ей хотелось, и грубоватое лицо обрело совсем иной, более утонченный облик.
— Ника, так на самом деле лучше! — воскликнула девушка, лежавшая в постели, и, откинув одеяло, начала торопливо одеваться.
— Значит, ты — Ника?
— Доминика,— поправила та.
— Но Ника звучит лучше,— заметила Мирдза.— Ты из Латгалии?
— Да.
— Поэтому местные нас и недолюбливают,— вдруг заговорила девушка, встретившая Мирдзу во дворе так неприветливо.
— Почему ты так думаешь? — удивилась Мирдза.
— А как же! Летом мы пошли на вечеринку, так ни один здешний парень не пригласил нас танцевать,— пожаловалась она.— Хорошо, что с нами были свои парни.
