День склонился за полдень. У наших теней вытянулись шеи и головы сделались как тыквы. Нас было трое — Гришка, Канатай и я. Мы сидели на плоском валуне возле мельницы и от нечего делать лениво переговаривались. Самый младший из нас — Канатай, бледный, худенький паренек. Он моложе меня на два года, а по виду ему можно скостить еще парочку лет. Гришка рыж и толстогуб. Ему уже за тридцать, и это выдвигает его в центр нашей случайной компании. Кроме того, он занимает высочайшее, по нашему разумению, служебное положение, командуя здешней мельницей. И мучная пыль, покрывающая его от темени до пят, всегда напоминает нам об этом.
У наших ног шумела узенькая, но довольно бойкая речушка. Крошечные буруны, шипя и ярясь, набрасывались на снисходительно терпеливые камни, словно негодуя, что никто не принимает их всерьез. От воды тянуло прохладой. Она искушала, манила к себе.
Мы с Гришей держались, как и подобает взрослым, степенно, будто невзначай вытирали потные лбы. Канатай ребячился. Он вытягивал ногу в засученной по колено штанине и трогал голой пяткой бурлящий поток. И каждый раз на его лице отражалось блаженство.
Гришка косился, косился на Канатая, потом сполз с валуна, засучил рукава сатиновой рубахи, нагнулся, загреб огромными ладонями целое озеро воды, плеснул в свою конопатую физиономию и зафыркал от удовольствия, точно конь.
— Дядя Гриша, покажите! Вот здорово! — закричал Канатай.
Я тоже не сводил глаз с могучих Тришкиных рук. Они были украшены узорами, точно кожа змеи. Чего тут только не было: и якоря, и сердце, пронзенное кинжалом, и целый удав, и много другой всячины.
— Откуда это у вас, дядя Гриша? — не унимался Канатай.
— Еще с малолетства. Когда был пацаном,— сообщил Гриша, тоже любуясь татуировкой.
— И все нарисовали сами?
— Да нет, это работа специалиста... А впрочем, дело нетрудное. Хочешь, выколю год рождения? Давай руку.
— А не больно?
— Конечно, больно. Но ты же не маленький! Сколько лет-то тебе?
— Шестнадцать.
— Значит, уже большой. Не трусь, паря. Зато рука у тебя будет как у бывалого мужчины.
Гришка полез в карман, достал огрызок химического карандаша, которым только что подписывал накладные. Потом протянул руку и вытащил из рваного мешка иглу с суровой ниткой.
— Мешок потерпит.
