Войдя в сторожку, Борисов стал сразу просить: Оставьте меня жить... Уверяю вас, я буду самым хорошим человеком. Он, очевидно, уж предрешил, что мы его кокнем, и, прося о помиловании, вцепился вот так, обеими руками, в волосы. И мы все дрогнули: волосы у него вылезли... Как сейчас помню, стоит он, держит над головой руки: в пальцах торчат волосы... а на корешках перхоть. Он снял их с головы, словно со спины давно сдохшей лошади... Что это такое? Я знаю, люди при этом седеют, падают в обморок... а тут — совсем непонятное.
— Страх,— сказала Маша.— От страха у иных открываются поры, выступает холодный пот, и человек, несмотря на то что он еще говорит, уже мертвый... У Борисова — страх... и перед вами он уже был мертвый. А послушай, Кирилл,— спросила она его,— может быть, и правда, из него вышел бы хороший человек?
— Экая ты, Машенька! — упрекнул ее Кирилл.— Ведь из нас тоже хорошие люди выйдут, да ведь они нас бьют... Четырнадцать человек ухлопали, а потом, когда сами попались,— в слезы: Помилуйте, из меня самый хороший человек на земле будет.
— А вот теперь и его сединка отметила,— шепчет Маша и тонкими пальцами осторожно трогает его высокий лоб, непоколебимо веря, что Кирилл обязательно поднимется.
Но температурные скачки тревожили ее, температура то поднималась к сорока градусам, то спадала до тридцати пяти, тогда тело Кирилла леденело, гасло, и Маша растирала его всего — огромного, с наростами мускулов на боках, чуть пониже ребер. Казалось, мускулы у Кирилла тут вились, как спрятанные под кожу жгуты. Ноги у него были прямые, сухие, аккуратные, упругие, и цвет кожи не белый, как это часто, бывает у деревенских сластолюбцев, а матово-смуглый, приятный... И Маша, растирая его всего, всякий раз думала о красоте человеческого тела... Творилось с Машей что-то непонятное, совсем странное. Вчера вечером в палату забежала Стеша и, встретившись глазами с Машей, сдерживая рыдание, попятилась: Маша посмотрела на нее так, как смотрит мать на человека, который убил ее ребенка.
Что это я!..— спохватилась Маша, подбегая к двери, намереваясь позвать Стешу к Кириллу, но та уже со всех ног неслась вниз по лестнице.
Несколько раз на дню в палату заходил Богданов. Сняв шляпу еще в дверях, вытирая платком взмокший лоб, он, обычно не глядя на Кирилла, кося глаза, шепотом спрашивал:
— Ну, как? Неужто... Ох, черт!.. А? Сколько мерзавцев, дряни ползает по земле... а этого... Неужто? А! Вы звоните мне... через каждый час. Хорошо? Седеет, говорите? А?— и исчезал, на бегу вытирая платком лицо.
И только на восьмой день, поздно ночью, когда Маша сидела , в углу, погрузившись в тихое забытье, Кирилл открыл глаза и позвал:
— Маша!
— У-х ты!— Забыв о том, что она доктор, Маша вскочила с кресла и, закружившись по комнате, захлопала в ладоши. Тут же спохватилась, упала на колени перед кроватью.— Ты молчи, молчи, молчи.
