Его даже бросило в пот от собственной смелости, а сердце как заколотилось, как заколотилось... Сатай поднял плеть, набрал в легкие воздуха, готовясь с криком броситься в атаку... и понял, что возле дороги всего-навсего куст курая. Ветер покачивал верхушки, которые он принял за хвост и уши.
До чего похож на волка,— засмеялся Сатай, и ему стало легко-легко, до усталости легко.
Тусклая мгла расходилась постепенно, но и день, что она открывала, выдавался невеселым, понурым. Пороше не было конца. Сатай немножко продрог, его укачало, потянуло в сон. Он решил было согреться, пустив гнедого в галоп, и тронул пятками коня. Но хомут, болтавшийся на шее гнедка, мешал ему скакать в полную силу. Да и седоку, признаться, самому не до лихости, коли между ним и острой спиной лошади всего лишь обычный потник.
Так он, где шагом, где нешустрой иноходью, прибыл в Тастюбе. Тут он запряг коня в сани, одолженные родственником, и, не засиживаясь в гостях, покатил назад.
Сатай устроился в санях поудобней, сидел себе развалясь да пошевеливал вожжами, подгоняя гнедого, и сани ладно скользили по улице.
При выезде из Тастюбе он увидел хорошенькую девочку. Она стояла у дороги, поеживаясь от холода, и окоченевшей рукой в красной варежке держала тяжелый портфель.
— Тебе куда? — спросил Сатай, остановив гнедого.
— Мне в Бирлик,— ответила девочка.
— Я еду в Костюбе,— сообщил Сатай, важничая.— Так и быть, подброшу до развилки.
Девочка залезла в сани и села, сжавшись в комочек. Видать, бедняжка намерзлась изрядно в тонком осеннем пальто и сапожках. Лицо и губы у нее были синие-синие, будто в чернилах.
— Возьми мой тулуп. Отогрейся,— покровительственно сказал Сатай.
Девочка не стала упрямиться, покорно закуталась в тулуп и притихла за спиной у Сатая. А Сатай сидел нахохлившись, знай себе погонял гнедого, и они долго ехали молча.
— Куда же ты направилась в этакую погоду? — спросил наконец Сатай.
— Домой.
— Значит, живешь в Бирлике?
— Да. А в Тастюбе учусь. Мы вчера выступали в клубе. Ребята уехали домой вчера, а я осталась на концерт.
