Он втащил, прихрамывая, сани на горку и, плюхнувшись на них животом, мигом скатился вниз.
— Спасибо,— сказал он, вставая.— Ух как быстро! Не успел и подумать.
— А мои сани еще быстрей,— похвастался Садык.— Аян, попробуй на моих.
— Давай твои сани,— обрадовался Аян.
Потом он уселся на сани Есикбая, и не успел он еще оттолкнуться, как остальные ребята закричали наперебой:
— Аян, Аян! А мои сани?! Возьми мои сани!
— Ух и накатался! — Аян дышал глубоко, возбужденно: видно, устал с непривычки.
— Ну, а за это расскажешь еще одну сказку,— пошутил Садык.
— Так и быть, расскажу,— улыбнулся Аян.— И, наверное, она будет лучше вчерашней. Ну, веселей, что ли.
Когда наступили сумерки, мы собрались у дома Бапая и подняли такой шум, рассаживаясь на крыльце, что тут же распахнулась дверь и раздался крик старухи:
— Ой, срамота какая! Я-то думаю: что за топот? Уж не согнали ли колхозное стадо под мои окна? А это, выходит, вы, безобразники! А ну, марш отсюда, негодники этакие! Ух, я вас!
Она потрясла сухим кулачком, и этого оказалось достаточно — нас точно ветром сдуло со двора. Мы стояли на улице и переглядывались растерянно. Плакали наши сказки,— вот что было написано на лицах ребят. И тут нашелся Садык:
— Ребята, айда на конюшню! Залезем на крышу — и там уж слушай сколько влезет, во!
И как мы раньше не подумали об этом? На крыше конюшни навалено сено, оно там лежит с начала осени, мягкое, пахучее. Сиди себе и слушай. Уж большего удобства не найти, как ни ломай себе голову. Ай да молодец Садык!
Мы заорали ура! и точно одержимые, подстегивая себя, помчались на конюшню. Позади всех, припадая на больную ногу, бежал Аян. Взобраться по каменной кладке на крышу не стоило большого труда, особенно для тех, у кого руки так и чешутся от желания на что-нибудь залезть. На крыше было просто здорово, и первые минуты мы с хохотом и визгом кувыркались на душистом сене, с головой зарываясь в него, опьяненные запахом лета. Потом ребята притихли как-то разом и начали устраиваться поудобней в кружок. Сам рассказчик сел посреди кружка, собрав под себя большущую охапку сена, и устремил сосредоточенный острый взгляд в сторону чернеющего лога. Он еле угадывался в ночи, да и что можно было разглядеть во тьме-тьмущей? Но глаз Аяна проникал через ночь, ему виделось что-то необычное, непостижимое для остальных ребят.
