С поля ее выкинули, а ты ее сюда. Гидроторф не только сильная машина, она перестраивает людей, заставляет думать по-другому. А борона есть борона,— сказал Кирилл.
— Чудачок,— ответил ему Богданов.— Во-первых, фрезерный способ добычи торфа (он свой способ почему-то называл фрезерным) дешевле, во-вторых, доступней, в-третьих...
Богданов рассказывал о выгоде фрезерного способа добычи торфа, но упустил одну немаловажную деталь: торф-крошка, добытый новым способом, сложенный в бунты, почему-то самопроизвольно загорался. Почему — об этом никто не знал.
На участке Наташи Прониной фрезерный способ добычи торфа только еще вводился, главная же добыча этим способом велась на четвертом участке. Но и здесь, на втором участке, в каждом бунту торчал термометр, а на некоторых бунтах трепались красные флажки, что значило — бунты эти находятся в процессе самовозгорания.
Вот отчего и пожар: бунты загорелись,— решил Кирилл и пошел навстречу Наташе Прониной.
Увидав Кирилла, Наташа, быстро вытирая перепачканные торфом руки, легкая, подвижная, вся улыбаясь, кинулась было к нему — и спохватилась: очевидно вспомнив, что она начальник участка. И удержалась от вскрика. Спокойно, даже с некоторым пренебрежением, подчеркнуто холодно, так, как принято в комсомолии, без подхалимства, она пожала своей маленькой, но жесткой рукой руку Кирилла, чуть склонив набок голову:
— Здравствуйте,— и, несмотря на то что ей тут же снова захотелось с ним говорить с девичьими вскриками, с искренним задором и невольным кокетством, она все-таки сдержалась, напуская на себя грубоватость. Но глаза у нее горели, глаза говорили совсем другое, и Кирилл это видел.
— Наташа,— сказал он, видя ее колебание, желание держать себя по-другому.— Наташа, скажи, у тебя на участке ни разу не загорался торф в бунтах?
— Да нет, однажды загорелся, но мы быстро пролопатили его... Не понимаете? Разбросали лопатами и потушили. А что?
— Ну, а если бы вы прозевали?
— Тогда загорелся бы,— вдруг не выдержав, засмеялась Наташа, глядя своими синими лучистыми глазами в лицо Кириллу, подергивая и шевеля верхней губой.
— Ну, вот и хорошо,— сказал Кирилл, отвечая не на ее слова, а одобряя ее перемену.— Вот и хорошо,— еще раз повторил он и мельком окинул взглядом всю тонкую, перетянутую фигуру Наташи, подмечая, как под синей юбкой у нее выделяется живот. Живот еще совсем небольшой, но он уже пошел в бока, и сама Наташа уже не так шустра и юрка, как была раньше. Вот она, вместо того чтобы перепрыгнуть через канаву, осторожно перешагнула ее. Кирилл знал об отношениях Павла Якунина и Наташи и всегда оберегал эту пару, выдвигал ее по работе, а совсем недавно подумал и о том, что им непременно надо дать квартиру в новом каменном доме, только не знал, как все это сделать: боялся оскорбить их. Но теперь, невольно перенося свою сегодняшнюю радость на Наташу и Павла Якунина, он осторожно заговорил:
