Стеша выпроводив посетителей, забилась к себе в лабораторию, перебирая экспонаты, развешивая их на стене и проверяя каждую мелочь, зная, что гость будет придирчив, и ежели что окажется не так, то ей же и придется краснеть. А Давыдка Панов распорядился заново размести дорожки, расчистить лужайки, привести в порядок клумбы.
— Цветы любит,— говорил он Фене, вертевшейся около него с утра.— Чудесный человек. Мы его все уважаем. К Кириллу Сенафонтычу не совсем по-доброму, а Богданова любим.
— Да ведь он вас не трогает, вот и любите.
— Как — не трогает?
— Не щелкает... А Кирилл иной раз по затылку залепит.
— Ты бы ушла от меня, Фенька! Ты сроду разбередишь... Ты скажи, за что его любить? За то, что народом помыкает?
— Не народом, а такими вот, как ты да Барма. Вы распустились.
— Убирайся, говорю, от меня. Чего ты все утро?
— А сколько человек приедет? — не унималась Феня.
— Сказано, три человека... Что ты сотый раз? — буркнул Давыдка.— Помещение велено на троих приготовить.
— А не на четверых? — спросила Феня, и Давыдка заметил, как она при этом игриво передернулась.
— Почему же на четверых? — удивился он.— Тебе, что ль, местечко? Ты не за Кириллом ли утямилась? Гляди у меня — узнаю, не посмотрю, что секретарь комсомола... отхлестаю за мое почтение. Ты-то должна понять,— умоляюще заговорил Давыдка,— он мне, Ждаркин ваш, поперек горла.
— Мало ли кто тебе поперек горла! А где жить будут?
— В беленьком домике... в опытном...
— А-а,— Феня заломила руки и тихо зашагала по начисто разметенной дорожке вниз к зеленеющим луговинам.
В этот час два кума и вошли во двор опытной станции.
— Для нас размели? — спросил Никита и отряхнулся.— Гляди, кум, какое величие глазу открывается. Вот когда я один жил — и не замечал величие мира, а теперь — смотри: Давыд Петрович, гражданин с Бурдяшки, какое величие мира открыл. Ведь это все дела твоих рук, Давыд Петрович. Без нас, без мужиков, мир давно бы спотыкнулся, вверх тормашками полетел.
Давыдка вначале принял слова Никиты за издевку, но, вглядевшись заметил, что Никита говорит серьезно, отряхивает свой пиджачишко, стараясь обойти расчищенные дорожки, не притоптать взрыхленного граблями песка, поверил и проговорил умиленно:
— Да, мир, ежели его в бане помыть, красивый. Только тех, кто его моет, не всегда во внимание принимают. Вон Степан Харитонович Огнев.
