Правильно я говорю?
Люди метнулись на совхоз, растащили его до основания, а потом шли деревушками, селами, громили колхозы, коммуны, избивали коммунистов, колхозников, забирали их имущество и, навьючивая его на себя, тащили в долину Панина, тащили, точно убегая от пожара, и теперь долина была завалена узлами, сундуками, швейными машинами, самоварами. Как ни странно, но каждое утро где-то горланил петух, мычали встревоженные, непривычные к болотной сырости коровы, плакали ребятишки и, как всегда, ругались бабы. Появились и погоны. Маркел Быков выволок своего племянника, скрывавшегося около пяти лет на задах, в землянке. Обросший бородой, пахнущий гнилью, в рыжем полушубке, с эполетами на плечах, он смешил мужиков, баб, а Маркел им гордился.
— Вот сокола-ястреба уберег. Он им теперь пропишет, почем сотня гребешков! Васька! Крутись! — шипел он на племянника, когда тот от долгого сидения в землянке вдруг засыпал на ходу.
— Жеребец без яиц племянник твой,— бросил как-то Илья Гурьянов.
— Какой-никакой, а жеребец. Чин имеет,— огрызнулся Маркел.
И с этого часу возненавидел Илью.
— На престол себя хочет ввести... этот, Гурьянов, шибздик. А нам царя не надобно. Теперь военные господа страну поведут. Понимаете, мекаете? — шепотом передавал он, группируя около себя людей, выпячивая наперед племянника — сонливого, недовольного светом, ярким солнцем, говором, гомоном.
Песни, плач, стон, скрип телег, мычание коров, ржание лошадей утихали только поздно ночью, и долина полыхала кострами, болота пыхтели, а Илья Гурьянов сидел на своем обычном месте — у подножия горы Аяки, рядом с обугленными жерлами пещер, перед костром.
Так сидел он и теперь, опустив голову на ладони, глядя, как сыч, на долину.
Говорят, так Батый шел,— и он вздрагивает: ему все время чудится, где-то далеко по лесным тропам скачет кавалерия. После дождя влажный лист делает тропы мягкими, зыбкими, и лошади скачут по ним, точно на резиновых копытах. Илья припадает ухом к земле, напряженно, долго слушает, стараясь уловить звон копыт, а земля пыхтит, сочится ручьями, напевая песни полей, и в Илье пробуждается кровь отца, Никиты: перед ним встают откормленные на зиму кони, кони рвутся со двора, унося в поле телеги на шинованных колесах, в телегах блестят отвалы плугов. Илья с остервенением отрывается от земли и снова смотрит на долину. Вот он наконец добился — люди поднялись, превратили свой гнев в действие, собрались в долине Паника, признав его, Илью Гурьянова, своим вождем. Да! Вождь. Он идет за страдание, за море слез, пролитых мужиком-хлеборобом. Идеалы народа,— вспомнились ему слова агронома Борисова.
— Народ... идеалы,— передразнил он.— Все за нее идут — за землю, за радость свою.
В полночь долина мертва. Только кое-где у костров появляются фигуры — это дозорные поддерживают огонь.
