Аульчане удивленно качают головами. Жена Камена вроде недавно получила звание матери-героини. А вот принесла еще. И опять близнецов, добрых джигитов.
— Ну и Камен,— говаривали ему.— Не пойхмешь, чего больше становится: деревьев в тугае или у тебя детей?
— Настоящий батыр,— кивали седобородые.— Пусть деревья растут и дети растут, шумят, крепнут, хороший след за нами останется.
Счастливо улыбался Камен: разве такие слова не тронут душу?
Тугай нравился всем, а вот семья Камена — не каждому. Знали, что и не жаден он, и угостить готов, но не засиживались гости. Оглушенные ребячьими криками, веселой суетой, они торопливо прощались с хозяином. А если бы у меня? И так каждый день, каждый час. Не все так думали, но многие.
Это было похоже... Трудно сказать, на что похоже. На репетицию в цирке, что ли... Одни прыгают, другие размахивают кулаками, третьи хохочут как ошалелые. И тут же — рев на весь аул. Самые маленькие — самые горластые.
А где же Камен? Да здесь же, в гуще детворы. Матери некогда, она хлопочет по дому. Стирка, штопка, готовка — только успевай. А Камен придет с работы, умоется, и уже совсем не видно батыра. Кто-то забрался ему на шею, другие облепили плечи, пищат, дергают за штаны. Ворочается громадный Камен, как верблюд среди овечек, смеется.
Раз заглянул я к Камену по какому-то делу и глазам не поверил. Посреди комнаты на коленях Камен, притихшие малыши в сторонке, а его дочь Айкен, большая уже, на выданье, уселась на плечи отцу и пришпоривает его голой пяткой:
— А ну, вставай! Подними меня, если сильный! Мать вошла, всплеснула руками.
— Это при постороннем-то? Как не стыдно, вон какая вымахала!
Айкен смутилась и выбежала из дому, закрыв лицо руками.
— Ну зачем ругаешь, женушка? Она же совсем ребенок. Не правда ли?..
В ауле есть радио, и газеты приходят, но старый беспроволочный телеграф работает быстрее. Только новости он разносит не всегда одинаковые, не всегда хорошие.
