Беленький домик, построенный из торфа, стоит почти совсем на отшибе.
Вокруг домика гудят могучие перевитые сосны, в низине пыхтят прелью болота, и пахнут тонким запахом лимона бархатные мхи. Около беленького домика тихо, как у охотничьей заброшенной избушки.
Они пошли, держась за руки, узкими лесными тропами через гору Балбашиху. Богданов шел последним и все думал о Кирилле, о Фене Пановой, о себе, о Стеше, об оставленной на время площадке — и было ему хорошо.
Пробившись через гору, выйдя на опушку, они замерли: за околицей Широкого Буерака по полям шествовали тракторы, готовя землю под озимые посевы. Они шествовали, взметывая свет прожекторов, бороздя им небо, дали... Лучи прожекторов падали на пахоту, рассыпались мелкими бликами и снова взметывались во тьму, перекрещивались вверху, точно играя, и небо становилось глубоким, бездонным. Лучи прожекторов бросали отблески на изломанные улицы Широкого Буерака, на взъерошенные соломенные крыши изб. И село, залитое матовой волной, глядело в поле темными зевами окон, сумрачными коньками изб, уродливыми глиняными печными трубами,— село омертвелое, напуганное, застывшее. А тут, за околицей, гуд слился с тракторами, и черные просторы полей превратились в просторы моря, где, казалось, на буйных гребнях волн, состязаясь в беге, готовились к смертельному бою дредноуты. Казалось, они, кроясь во тьме, потухая и снова вспыхивая, налетали друг на друга, сталкиваясь лучами прожекторов, бросая вверх ярчайшие брызжущие костры.
— Фу, черт... Фу! — вырвалось у Кирилла.— А ведь это...— Он хотел было сказать: А ведь это красиво, но, забывшись, крикнул:
— Фу, черт! Вот черт! А-а? Смотри-ка! Знаете что? Стеша не дала ему договорить. Она, увлекая его за собой
к первой стоящей на конце улицы избенке, тихо, словно боясь говором нарушить гуд, прошептала:
— Неужели там спят, Кирилл?
— А что ж... они ведь привыкли... Спят... обязательно спят,— ответил Кирилл, крепко сжимая ее маленькую, жесткую и сильную руку.— Наверно... обязательно... спят, конечно,— забормотал он, не зная, что сказать, порываясь схватить Стешу, вскинуть себе на плечи и так — под освещением прожекторов — перебежать с ней поле.— Послушай... Стешка,— зашептал он, все ближе и ближе притягивая ее к себе.— Стешенька... Стешка.
— Не дури... Кирилл,— она отстранилась.— Смотри, смотри, что там такое?!.
За стеклом в избушке на подоконнике стояла девчушка. Волосы-косички — будто она только что вышла из пруда — у нее растрепались, нос расплющился на стекле, а позади нее, упираясь руками в косяки, заледенел старик.
— Не спят,— проговорила Стеша.— Не спят, Кирилл... в каждой избе, в каждой избенке,— и быстро побежала к лесной опушке, бросая через плечо: — Нам с тобой надо встречаться только при людях.
