— Села не будет, и нас не будет, и они подохнут,— ввязался Никита.
— Аль чего я сказал?
— А-ба-аа! Село, баишь, сожгут. И нас, стало быть, к хрену. А мы есть пуп земли. Кто кормить их будет? Газеткой ведь не наешься, а они...— Никита не закончил: они въехали в село, и в сумятице, базарной толчее ему пришлось придержать коня и, изворачиваясь, объезжать ряды торговцев.
С самого начала улицы, не уместившись на базарной площади, стояли телеги, рыдваны, роспуски с поднятыми кверху оглоблями. Стояли они в ряд вдоль дороги. Тут торговали картошкой, пшенцом, ягнятами, а вон кто-то вывел борзых собак. Это — Бельчик-Зайчик-Русачок. Он разводит борзых собак, а баба его — кошек. Этим век промышляют. Их обоих знает Никита.
— Торговля в полном разгаре,— говорит он, поворачиваясь к Плакущеву.— Куда прикажешь?
— Туда же.
Никита повел рысака, огибая встречных, в центр села. Около часовенки на разостланных дерюгах, рогожах люди торговали мелочью: ржавыми гвоздями, поломанными ручками от дверей, разрозненной обувью, частями от машин, шурупами, мятыми старыми лампами — никому не нужным, казалось, хламом. За рогожами и дерюгами сидели бывшие тузы. Вон — купец второй гильдии, а вон — ай-ай-ай! — графиня Нессельроде. До сегодняшнего дня по ее фамилии зовется железнодорожная станция, село же у станции — Царевщина — так именовано еще прадедами графини. А она — вот она! Сидит и продает шурум-бурум.
— Графинюшка, здравствуй! — кричит Никита и приостанавливает рысака.— Торгуешь помаленьку?
Графиня в ветхой кацавейке, вся иззябшая, подняла тусклые глаза и проговорила, еще сохраняя ударение на а.
— Таргую... Хлебца надо зарабатывать.
— А ты вот что — по миру лучше ступай,— посоветовал Никита.
— Ноги у меня не гадятся.
— Ну-у! Отходили? Эх ты! А ты вот что... Епиха Чанцев у нас живет, знаешь?.. Пригласи. У него хоть ноги закорючкой, а елозит он шустро. В коляску тебя посадит и будет представлять: Вот графиня в бедственном положении. Кто не захочет, и тот подаст.
— Пыжжай-ка ты! Пыжжай! — Плакущев зло толкнул в бок Никиту и отвернулся.
— Аль жалко? На белом пироге век жила, а теперь — скопытилась.
— Набарствовалась,— с презрением кинул Плакущев.
— Времена в измену пошли,— живо согласился Никита.— Намеднись я купца Гаранина видал. Гляжу, идет это старичишка по базару и несет что-то в мешке. Я и припомнил — отец меня мальцом к нему в магазин в услужение спихнул.
