Из ворот дома выбежала дворничиха с метлой и, ругаясь, принялась подметать валявшиеся листовки. Не успела она их собрать, как у стены дома остановились двое мужчин с ведром. Один из них обмакнул в ведре широкую кисть и несколько раз провел ею по стене, другой ловко прижал к месту, намазанному клеем, плакат, и оба уже собрались было удирать, когда их увидела обозленная дворничиха. Бросив посреди улицы метлу, она обеими руками вцепилась в руку человека, наклеившего плакат.
— Сейчас же убери свой мусор и вымой стену! — закричала она истошным голосом.— Не видишь надписи, что запрещено заклеивать стены!
— Но ведь полстены уже заклеено!
— Не твое дело! — отрубила дворничиха.— Кому мой домохозяин разрешает, тот может клеить! А эту дрянь ты убери, а то я позову полицию.
— Зови хоть самого префекта, чертова кума, он тебе тоже скажет, что наклеенный плакат срывать нельзя,— ответил мужчина и вырвался из рук дворничихи.
Агнесса взглянула на расклеенные раньше плакаты. Это были воззвания партии домохозяев. А свежая, еще влажная от клея бумага предлагала голосовать за список номер восемь— за крестьянский союз.
Так вот какова эта предвыборная агитация, о которой говорил Эмиль Аузынь! — с отвращением думала Агнесса.— От нее нельзя укрыться ни в воспоминаниях, ни в философских размышлениях. Ах, философ Эгон Маур, дай мне скорее в руки ключ мудрости, чтобы замкнуться от этой пестрой, грохочущей, надоедливой действительности!—иронически усмехнулась Агнесса.— Наверное, Маур даже не знает, что предвыборная кампания в полном разгаре, как выразился Эмиль Аузынь.
Агнессу впустил квартирант тетки — Гарайс, невысокий парень с серым, помятым лицом и заспанными глазами. Открывая дверь, он широко зевнул, но, увидев Агнессу, закрыл рот и попытался галантно поклониться.
— Если не ошибаюсь, новая соседка? — Лицо парня растеклось в слащавой улыбке.— Будем знакомы. Гарайс.
Агнесса поблагодарила Гарайса и, делая вид, что не замечает его намерения познакомиться, пошла на кухню, чтобы поскорее укрыться в своей комнатке и разобраться в переживаниях дня. Но ей не дали побыть одной. Шлепая комнатными туфлями, за ней шел Гарайс и все скрипел:
— Жильцам одной квартиры надо жить одной семьей. В особенности нам — ведь мы все латыши.
Агнесса не отвечала.
-- Мне очень нравится ваша женственная застенчивость Ах, почему в нашей литературе нет такого образа, как Гретхен у Гёте? Хотя мы сродни немцам — мы ведь тоже арийцы,— но латышская Гретхен была бы сельская девушка, именно такая, как вы: белокурая, голубоглазая, трогательно по-деревенски одетая. Вам бы только еще белую косынку на голову и церковный песенник в руки...
— ...и Сольвейг Ибсена готова,— преодолевая смущение, насмешливо сказала Агнесса.
— Вот видите! — не теряясь, продолжал тараторить Гарайс.— У многих народов имеются идеальные образы женщин. Почему же у нас не может быть своей Лаймини, или Мирдзини?
Агнесса не слушала назойливого соседа и не могла придумать, как бы от него избавиться. Она развернула поднятую па улице листовку сделала вид, читает.
— Лаймппи, интересуетесь политикой?!—воскликнул Гарант, тобраши отчаяние, и взял у нее из рук бумажку.— Да еще эти мазней интернационалистов, социал-демократов? — Возмутившись уже по-настоящему, Гарайс скомкал лис гонку.
Агнессе было безразлично, как называют тех, кто распространяет эти воззвания. Они и в самом деле были ей противны ш за фотографии, которую она недавно видела, но не менее противен был и этот назойливый парень, не понимавший, насколько неприятно его присутствие.
— Вы, со своей латышской внешностью и застенчивостью, непременно должны прийти к нам, восстановителям древнего латышского духа,— дневтурам,— заявил Гарайс, пристально глядя Агнессе в лицо.
