Никита шарахнулся,— из темноты на него наползло что-то похожее на огромного паука.
— Хе-хе! Уробел? Все уробеете, чертяки проклятые... Ноги-то вот мне золотые поставите,— на свет фонаря выполз Епиха Чанцев и погрозил кулаком.— Собираются, нюхаются, сговариваются, а Епишка, дескать, без ног... Нет, елозю вот и все-е на свете знаю. Хошь, на тебя донос сделаю?
Никита уже бежал к своему двору, а Епиха все кричал вдогонку:
— Башки вам пооткрутим на рукомойники. Силища наша идет,— и полз за Никитой.
— Ты чего орешь? Тебе это велено делать? — Шлёнка схватил за плечо Епиху и приподнял, как корягу.— Тебе на то доверие дано? Тебе дано — елозь и слушай. А он! Дам вот по сопатке.
— Да ведь, Вася... сердце не выдержало: от меня, от Епишки безногого, метнулся.
— Нишкни! Ползи вон туда.
И они разошлись. Шлёнка, сливаясь с избами, шел, крадучись, порядком на Бурдяшку, а Епиха, выбрасывая вперед ноги, пополз ко двору Маркела Быкова, в избе которого вспыхнул огонек.
— Не спится чего-то,
Никита чуть свет вскочил из-за стола, и, гонимый неведомой тоской, убежал на гумно.
Прислонясь к плетню, он долго стоял, поводя носом, как только что вышедший из берлоги тощий медведь, затем осмотрелся, перепрыгнул через плетень, стараясь не потревожить его, и, утопая в грязи, зашагал рубежом к лесным тропам. Шел он медленно, покачиваясь, будто нес на себе непомерно тяжелую ношу,— не оглядываясь на село, боясь, что при повороте его узнают, окликнут. Издали казалось, не Никита Гурьянов идет, а удирает из клетки в лес зверь, осторожно щупая лапами землю.
Выйдя на опушку леса, он попал на тропу. Тропа была устлана ржавым влажным листом осинника. Лист приставал к подошве, делал Никиту похожим на рыжего мохноногого петуха. Но идти тут было легче: ноги не вязли, земля не чавкала, и Никита, громко вздохнув, подумал: Вольгота какая есть для человека в лесу: сроду бы жил.
Лесистые Долгие горы, полдомасовский базар, Широкий Буерак, зыбуны, вязкие болота — вот мир, в котором жил Никита. В этом мире все было ясно, как своя пятерня с очерствелыми, несгибающимися пальцами. И зачем это люди мотаются куда-то на сторону искать счастья? Никита тоже три раза покидал свой болотистый, лесистый край. Раз поневоле — его забрали на военную службу, угнали на дальний берег биться с япошками. Служил он там кашеваром и однажды, стосковавшись по Широкому Буераку, ночью зайдя в китайскую деревеньку, прихватив там — выкрав — швейную машину, пошел, таща ее на горбу, по направлению к Расее. Машину тащил он до Читы, думая по приходе в Широкий Буерак поднести машину своей благоверной, тогда еще молодайке... У Читы его поймали, вернули и заставили чистить лошадей. Второй раз он добровольно ушел из Широкого Буерака: потянулся вместе с односельчанами на Каспий — рыбу ловить, счастье испытать, но в тоске по Широкому Буераку изошел слезой и, получив кличку Тюлень, отправился восвояси.
