Он шагал большими, широкими шагами, словно измеряя улицу, а под глазами у него наливались мешки — серые, с синими жилками. Он шагал, и хрустел ледок под каблуками его сапог.
К народу! — чуть не вскрикнул Кирилл, тут же вспомнив рассказ Сталина про Антея.— И не горячись,— говорил он себе.— Надо быть осмотрительным. Распугаешь — не словишь. Не горячись.
У нардома стояли, как истуканы, люди. У большинства лица опухшие, точно отмороженные, а глаза слезливые, запавшие. Люди стояли вразброс, поодиночке, будто оглохшие. Только впереди всех, положив обе руки на палку и опираясь на нее грудью, переступал с ноги на ногу старик и как будто внимательно слушал человека, который держал речь с крыльца нардома. Человек как-то приседал на пятки, будто они у него обрублены. Одно ухо у него как у циркового борца. Говорил он, отчеканивая каждое слово, закинув руку за поясницу, но иногда руки вытягивались по швам, и человек начинал кричать, будто командуя ротой.
— Еще в семнадцатом героическом году,— отчеканивал он,— в годину радостного рождения пролетарской революции, когда рабочий класс и трудовое крестьянство вырвали трехцветное знамя из рук кровавого Николая и, оторав от него красную часть, понесли знамя трудящихся через годы мучительной борьбы — годы гражданской войны, разрухи, тифа,— еще тогда рабочий класс предсказал, что кулак является могильщиком пролетарской революции. И вот теперь вы, сбитые кулаками, хотите затоптать красное знамя — знамя, за которое бьются все трудящиеся всего мира!..
Неподалеку от человека с подбитыми пятками сидел за столом Лемм и в знак согласия то и дело кивал головой. Тут же рядом за спиной Лемма стояли еще люди в туго подтянутых поддевках, в полушубках — черных, романовских. По всему было видно, что люди эти не из Полдомасова, а откуда-то со стороны: уж очень они спокойно смотрели на толпу полдомасовцев, так же спокойно и привычно, как спокойно и привычно мясник смотрит на заколотого быка.
Стая... волчья,— решил Кирилл и перевел взгляд на старика.
Старик, переминаясь с ноги на ногу, тянулся, вслушивался в слова оратора и, очевидно, ничего из них понять не мог. Иногда он прикладывал ладонь к уху, но тут же опускал ее и снова замирал.
— И вот это красное знамя...— продолжал человек. Кирилл крикнул:
— Есть ли у полдомасовских крестьян-колхозников хлеб? Человек замялся и даже растерялся.
— Ты что делаешь здесь? В колхозе? — еще грубее крикнул Кирилл.
— Я, собственно... научный сотрудник опытной станции, а в колхозе помогаю по делопроизводству.
— Ну, стало быть, ты знаешь — есть хлеб или нет?
— Я это точно сказать не могу.
— Тогда какого же черта рвешь тут знамена! Слезай! — И, чуть не столкнув человека с крыльца, Кирилл стал на его место, несколько секунд осматривал крестьян — и грохнул: — Как член Всесоюзного Центрального Исполнительного Комитета предлагаю снять село с черной доски!
