Изумительный парень.
Рассказ Фени на миг внес успокоение. Даже Стеша — и та, взяв руку Фени, начала ее, еще пахнувшую гарью, гладить, вовсе не выдавая того, что гладит она эту руку потому, что эта рука тушила огонь, который, возможно, проглотил Кирилла. Аннушка тихо и незаметно подошла к Фене и начала, как котенок, тереться лицом о ее пахнущее гарью платье.
— А-а-а, мышка,— Феня хотела сначала приласкать Аннушку, погладить ее голову и даже поцеловать, но тут же вспомнила, что так делают все женщины. А поступать так, как все женщины, было вовсе не в обычае Фени. Все эти и подобные женские ласки она называла сентиментами, да и вообще стремилась больше походить на мужчину, называя женщин кислой породой. И теперь она грубо, по-мужски встряхнула Аннушку и посадила рядом с собой.— Ты почему, мышка, не на пожаре? Все пионеры там, а ты что ж — сахарная, что ль?
— Пионеры пошли за Кирилкой?
— И за Кирилкой, и пожар тушить.
Аннушка кинулась в свою комнату и через несколько секунд вылетела оттуда, на ходу завязывая на шею красную косынку.
— Есть на пожар и за Кирилкой,— сказала она.
— Ты с ума сходишь, Феня,— упрекнула Стеша и, притянув к себе Аннушку, сказала:— Разве ты не любишь маму? Ты же видишь, я больная,— но в голосе Стеши Аннушка не слышала уверенности.
— Эко как вы тут раскисли. Марш, марш, Аннушка! — скомандовала Феня и, чуть подождав, проговорила: — Ведь ничего еще нет. А если что и случится, будем рыдать вместе — и ты, и я, и все, да и вся страна. А теперь — спокойствие и хладнокровие, как всегда в такие минуты говорит Богданов.— Она поднялась, подошла к окну.— Бедный Богданов. Вы знаете, какая трагедия у него была. Случилось это несколько лет назад. Он зимой ехал со своей женой и ребенком по Волге. И вот лошади ночью попали в полынью. И сани, и лошади, и жена с ребенком, и кучер — все ушли под лед. Богданов как-то выскочил с саней и остался на льду, держа в руках опрыскиватели... Эти опрыскиватели и теперь, завернутые в кошму, стоят у него в комнате...
Вот что происходило в стране перед тем, как вспыхнул пожар на торфоразработках...
Страна строилась, переоборудовалась, спешила догнать Запад, стать сильнее его, сильнее всех взятых вместе скученных государств.
В далекой Шории, под дикими горами Алатау, на левом берегу реки Томи, заканчивалась постройка гиганта металлургии. Сюда на строительство пришли десятки тысяч людей, и рядом с заводом, на пустыре, вырос город на пятьсот тысяч жителей. Перекраивался и седой Урал со своими крохотными, времен Петра Великого, заводиками. Под Свердловском, в расчищенном бору, на топях и болотах рос красавец Уральский машиностроительный. Под Челябой — городком избушек, курятников, деревянных тротуарчиков, невылазной грязи — расхлестнулся корпусами, гудронированными дорогами, площадями, клумбами — тракторный. Совсем недалеко от Челябы, около священной Железной горы, при сорокаградусных морозах, в пургу и в зной, топором и лопатой, воздвигался завод, который обещал дать стране чугуна столько, сколько давал весь старый Урал.
