В какую сторону метнешь, то и получишь.
— А-ма-а! А-ба-а,— удивлялся Никита, ничего не поняв, решив, что Плакущев совсем ряхнулся, и соображая свое: Мни и бросай. А я хочу твое добро к рукам прибрать. Вот вопрос.
Рысак вынес их на изволок, идя четко, не тряхнув головой, так же, как и на равнине, только чуть всхрапывая. И Никита, заметив, с какой завистью посматривают мужики на рысака, снова принялся восхищаться:
— Машина, а не лошадь. Паровоз! А ты — продать. Гляди, твоя воля. А я бы за такую лошадь жизнь на кон поставил. Пра!
— Твоя жизнь и того не стоит,— задрал его Плакущев и окинул взглядом село Полдомасово.
Село лежало на берегу реки, расхлестываясь лохматыми, в несением навозе, улицами — длинными и изогнутыми. С концов улицы, усыпанные маленькими хибарками, сгорбленными плетешками, казались тощими, но ближе к центру они толстели шатровыми домами, поблескивали на солнце железными, черепичными крышами, разукрашенными вензелями на окнах... И со всех сторон в центр, где на бугристой базарной площади стояла облупленная часовенка, катили подводы крестьян.
Сколько раз Плакущев смотрел на село вот с этого же изволока, и ни разу ему не приходило на ум такое сравнение, какое пришло теперь.
Однажды, идя полем из Полдомасова, он заметил, как через дорогу перебежал тарантул. Был он слишком крупен и рябоват. Плакущев остановился, отбросил его палочкой в сторону и удивился: с тарантула посыпались мелкие, с зернышко проса, тарантулята. Было их- так много, что Плакущев, пораженный плодовитостью тарантула, принялся считать тарантулят, глядя, как они снова взбираются на тарантула — уже тощего, длинного, цвета стали. Вот и теперь село показалось ему тарантулом, а те, кто скакал, обгоняя друг друга, на базарную площадь,— тарантулятами.
Фу... мирно врастут в социализм. Держи,— усмехнулся он, глядя то на село, то на скачущих мужиков, то на Никиту, на его рыжую бороду.— Вот Никита... его арканом не затащишь. Души, а он все шевелиться будет, к своему карману тянуть. А их вон сколько — все Никиты,— он повел взглядом на скачущих мужиков и разом почувствовал, как с него спала беспросветность и снова перед ним все ожило, заговорило, и он встряхнулся, сел поудобней, вытягиваясь так, словно ехал на смотр своих полков.
— Здрасте! Здорово!— кричал он, обгоняя мужиков, и шептал: — Тарантул жив! А этих тарантулят — как ни бей, тарантул новых народит. А они, большевики,— забывшись, заговорил он громко,— и норовят ему, тарантулу, в сердце... Вот наступит время — село убьют, сожгут избы, все перевернется.
