Говорят же: тело белое, как перо лебедя. Тело мягкое, как калач. А они коптятся. Мужчины отдельно, женщины отдельно. Да где там отдельно? Всего несколько саженей друг от друга... рукой подать... И еще — ходят голяком по берегу, друг на друга посматривают! Лечатся! Знаем мы, как лечатся. Вот приглядятся, а под вечер — ширк под куст,— и все лечение. Вон один поднялся и давай ляжки ладошками растирать — затекли у кобеля ляжки. Ай! Разобрало бабенку: простынку под ноги постелила, вытягивается — тонкая, аккуратная, изгибается то в одну, то в другую сторону.
— Ух, псовка! — не выдержав, воскликнул Никита и, отвернувшись, кинулся к человеку, шедшему с берега: — Товарищ дорогой, дай копеечку на колхоз погорелый!
— Где сгорел колхоз?
— Там в горах... натло.
Вначале Никита просил, как странствующий монах... Все отвечали ему смехом. Никита стал просить на лишенца — многие отворачивались, некоторые украдкой совали в руку монету. Тогда Никита придумал другое: стал просить на погорелый колхоз, и в его корявую ладонь посыпались медяки, серебро, а иногда и бумажка.
Можно жить,— решил он,— дураков на свете на наш век хватит. Глаза только от стыда прикрой,— и охотился за голотелыми.
Тут на берегу Черного моря мне неожиданно и пришлось столкнуться с Никитой Гурьяновым.
Мы на машине мчались с гор, куда ездили знакомиться с обычаями абхазцев. Возил нас туда некто по имени Петро. Он был полуглух, носил на груди аппарат — усилитель. И когда ему невыгодно было слышать, он стучал рукрй по аппарату, смотрел в глаза просителю и говорил:
— Не работает: не слышу.
Мы мчались, с гор, и вдруг на повороте в полосу автомобильного света попал заяц.
— Ай-яй-яй, - по-абхазски взвизгнул Петро, затем выхватил ружье и выстрелил.
Заяц подпрыгнул и шлепнулся на дорогу. Все выскочили из автомобиля, подбежали к зайцу, расхваливая Петро за меткий выстрел, и тут натолкнулись на Никиту Гурьянова.
— Граждане-товарищи,— протяжно тянул он, выставив вперед руку.— На погорелый колхоз малость подкиньте.
— Никита! Дядя Никита! Ты как сюда попал? — удивленно воскликнул я.
В глазах у Никиты дрогнул испуг. Но он ответил так, как будто мы с ним ежеминутно встречались:
— Лошадь... рысак... Серок у меня... Благой. Беда. Рванулся и попер. Попер и попер.
— Ну, как же это так, попер и попер.
— Он эдакий у меня, рысак.— И, заметя, что я хочу закурить, Никита взял из моих рук коробку спичек, вынул оттуда спичку, поковырял ей у себя в ухе. Затем обтер, снова сунул в коробку и спросил: — Зачем тут, Федюшка, народ на солнце коптится, тело портит?
— Доктора прописали. Лечатся.
— Что лечить?
