А ну, засучи рукав,— скомандовал он.
Канатай еще более побледнел, закатал рукав по локоть и решительно протянул руку:
— Думаешь, я боюсь, да? На, коли!
— Ты у нас храбрый,— сказал Гришка и помусолил карандаш.— Э, а отец-то пороть не будет? А то гляди, достанется и мне.
— У меня нет папы,— возразил Канатай.
— Ну, тогда начнем.
Гришка опять помусолил карандаш и вывел на руке Канатая его имя.
— Отца как звали?
— Жансултан.
— Отлично! Добавим букву Ж... Вот, красиво получилось! А теперь наколем.
Гришка вытер иглу о штанину и начал колоть. Канатай отвернулся, стиснул зубы. Встретив мой взгляд, с трудом улыбнулся.
— А где отец-то? Куда подевался? — спросил Гришка не то из любопытства, не то стараясь заговорить своего клиента, отвлечь его внимание.
— Папа погиб на войне,— сказал Канатай сквозь зубы, боясь застонать от боли.
— Во, имя готово,— сообщил Гришка, любуясь на дело рук своих.— Высший класс!.. А теперь год рождения. В каком родился-то году?
— В сорок седьмом.
— В сорок седьмом... Э, ты что мне голову морочишь? Как же твой отец мог погибнуть на войне, если ты родился в сорок седьмом?
— Папа погиб на войне!.. На Отечественной! — упрямо повторил Канатай.
— Что-то тут не так, парень. По-моему, ты ерунду мелешь.— И Гришка покачал головой.
— Я говорю правду! Мой папа погиб на войне!.. На Отечественной! — закричал Канатай.
На глазах его выступили слезы, он стиснул кулаки, и мы поняли, что еще слово — и Канатай кинется в драку. Гришка, сообразив что-то, миролюбиво сказал:
— Ну, ладно, ладно!
