Вскоре, как только весть о гибели Кирилла и Богданова разнеслась по площадке, к Стеше пришла Маша Сивашева. Она боялась, что упорные слухи о гибели Кирилла сразят Стешу, еще не совсем оправившуюся после родов, и Маша хотела разуверить ее, убедить в том, что все это болтовня. Но, войдя в квартиру, она сама присела на стул у двери и молча протянула руку к Стеше.
Стеша полулежла на диване, упорно всматриваясь в ту сторону, где был расположен четвертый участок.
— Зачем? Зачем я его послала? Зачем я его послала?— беспрестанно повторяла она, крепко держа за руку Аннушку.
— Стешка! Милая... Стешка,— вырвалось у Маши, и, шатаясь, она подошла к ней, вцепилась тонкими пальцами ей в колени.— Ведь это же только слухи. Ведь... ничего же... Вон смотри — и гарь пропадает.
— Зачем? Зачем я его послала?— Стеша посмотрела на Машу, тупым, злым взглядом.
— Мама! Не надо,— вдруг строго проговорила, точно взрослая, Аннушка.— Не надо. Вот я пойду и приведу Кирилку.
Стеша, чтобы отвлечь ее от беды, которая так неожиданно свалилась на них, попросила:
— Ты лучше пойди и посмотри, что делает братишка,— и, поворачиваясь к Маше, добавила, улыбаясь:— А мы ему еще не дали имени,— и снова потускнела, мертвенно вглядываясь в даль, шепча:— Если бы я могла! Ах, если бы я могла, я побежала бы туда.
Прошел час, два... Наступила ночь — темная и страшная.
Слухи ползли разные.
Говорили, что Кирилл и Богданов будто бы прорвались сквозь огонь и их видели на шестом участке в толпе. Говорили, что их, обгорелых, посадили прямо в вагон и отправили в областной город. Говорили, будто бы они вовсе не пострадали от огня, но на них напали обезумевшие торфяники, избили их и сбросили в озеро. Говорили, что в горах поднялись земляные жители и разгромили продовольственные склады. Говорили... Говорили разное, но все это было тревожное, страшное, и с каждым новым слухом Стеша все больше гнулась, блуждая по комнате тусклыми мертвыми глазами. А совсем поздно ночью в квартиру торопливо ворвался редактор местной газеты Бах.
Бах, несмотря на свои молодые годы, был уже лыс. Ходили слухи, что лысину он себе сделал каким-то искусственным способом. Он всякий раз, проходя через сторожку, дразнил собаку, завывая и лая, заигрывал с ребятишками на улице. А дома у себя Бах — об этом все знали — был груб с сыном и женой.
Балаболка,— называл его Кирилл.
— Прошу, прошу,— резким, лающим голосом заговорил Бах, выводя из-за своей спины главного инженера строительства Рубина.
Всегда причесанный, приглаженный, аккуратный, в эту минуту Рубин поразил Стешу своей растрепанностью: фуражка у него сидела боком, брюки смяты, но в руке он держал чистый платок, точно собирался плакать.
— Ну,— быстро, тем же лающим голосом заговорил Бах, снимая пенсне.
