Потом он улегся на спину, помолчал, потрогал синяк на скуле и добавил:
— А папа скоро приедет. Я знаю.
Дней через десять он встал с постели и начал ходить понемножку. Когда он впервые вышел на улицу, нам стало ясно, что дела с его ногой совсем плохи.
Как и раньше, Аян приходил к подножию снежной горки на свое излюбленное место и наблюдал со стороны за катающимися ребятами. Он жадно следил за каждым нашим движением и, если случалось что-нибудь забавное, смеялся от души. Точно был таким же здоровым, как и все ребята. Но когда Садык предложил ему свои сани, Аян покачал головой и отказался наотрез.
— Болит нога,— вздохнул он.
Иногда вечерком после ужина я отправлялся в дом Бапая, шел разомлевший, набегавшись за день. Чаще всего Анн сидел в это время возле железной печурки и подбрасывал в огонь пучки соломы. В дни войны было туго с дровами — край-то наш степной,— и нам приходилось топить соломой. Бывало, хлеб обмолотят каменным катком, и потом остается солома, крупная, точно камыш, а в ней иной раз и встретишь колос с остатками зерен. Солома горит легко, бесшумно тает в огне, колос, в отличие от нее, трещит, стреляет искрами, и ты, услышав знакомый треск, лезешь палочкой в пламя и выгребаешь к себе колосок с поджаренными зернами. И кажется в этот миг, что нет ничего на свете вкусней, чем каленые зерна. Вот за таким занятием я заставал нередко Анна.
Если я появлялся в доме Бапая во время ужина, Аян не смел пригласить меня за скромный стол, он молча кивал на кошму, брошенную возле печки, и при этом осторожно косился на Бапая и его старуху. Я забивался в угол и оттуда следил за тем, как проходит ужин в этом странном, по моему мнению, доме. Старики обычно ели пареный талкан с маслом, а мальчику доставались на ужин все те же жареные зерна пшеницы.
— Ты еще молодой, не то что мы, старики. И к тому же у тебя крепкие зубы,— говорила старуха Бапая рассудительно.
Аян кивал, будто соглашаясь, запивал чаем зернышки, а потом, перевернув пиалку дном кверху, перебирался ко мне в угол и спрашивал тихонько:
— Хочешь послушать сказку? Она совсем новая. Только сегодня придумал. Ну как, будешь слушать?
— Спрашиваешь! — отвечал я возмущенно.
— Тогда слушай... Жил-был мальчик... Он был совсем один...— начинал Аян, и для меня наступали чудесные минуты.
Слава богу, ни Бапай, ни его старуха не мешали нам. Они ели свой разбухший в масле талкан, пили чай с наслаждением и в неимоверном количестве. Затем разморенный чаем старик перебирался на постель, долго мял подушки, с удовольствием рыгая, и порой шутил:
— И что вы шепчетесь, шепчетесь, а?
