Ритмично постукивают деревянные молоточки, звенит кирпич, визжат вагонетки, и своеобразный гул растет, растет, заполняя все здание, и вместе с серебристой пылью вылетает наружу. Но вдруг в музыку каменщиков втиснулось что-то чужеродное, будто где-то на большом инструменте лопнула струна.
Павел побледнел.
— Что такое?..— крикнул он вниз.
— Материалу! Марок,— хором понеслось оттуда.
— А-а-а! — И Павел стремглав несется вниз и находит брешь: это женщины и девушки в красных косынках, в стоптанных башмаках, румяные и разухабистые, задержали подачу кирпича — марки. И Павел идет к ним. Он идет к ним и посмеивается. Но девушки и женщины видят, ему вовсе не до смеха: под глазами у него синяки, губы насильно складываются в улыбку,— и женщины, стыдясь своего поступка, быстро вскакивают из-под лестницы, из-под настилов, берутся за носилки, катят вагонетки с кирпичом, с материалом — особым огнеупорным составом. Следом за ними из-под лестницы медленно поднимается грудастая женщина и, лениво потягиваясь, тоже подходит к носилкам.
— А-а-а! Не выспалась? — спрашивает Павел.— Может, мне вместо тебя поработать? А ты поспишь.
— А ты что пугаешь? — Женщина вдруг резко повернулась к нему.— Нечего нас пугать. Пуганы мы.
Вот эта и мутит всех,— решил Павел.— Надо выгнать. И он еще ниже спускается по лестнице.
— Какая задорная. Как тебя звать?
— Как накакал, так и смякал. Вот как. Женщины и девушки взорвались хохотом.
— Нет. Серьезно. Может, я тебе жениха подберу.— Павел улыбнулся только губами и полез в карман.
Ишь улыбается, как Кирька: губы улыбаются, а глаза злющие,— подумала женщина, и вдруг в глазах у нее дрогнула тоска:
— Эх, все одно уж!.. Была я Плакущева, стала Ждаркина, потом Гурьянова. Вот какая моя фамилия.
— Какого Ждаркина?
— Чай, Кирилла Сенафонтыча.
Врет! — мелькнуло у Павла, и он уже настойчиво сует ей в руки листочек из блокнота.
— На-ка, получи расчет. Нам такие не надобны.
Но это действительно была Зинка, первая жена Кирилла Ждаркина. Отказ от работы вовсе не перепугал ее. Она взяла листочек и, переходя на секции соседней бригады, крикнула, глядя вверх на Павла:
— Эй, шибздик, вот я на твою записку! — и, мелко, как мышь, изорвав записку, она бросает обрывки на пол, топчет их.
