Убрав один, другой, третий — десятый ланок, он потащился в глубь лесов, где тучами вились комары, и все подшучивал, ободрял:
— Вот тут просцо вышло золотое.
— Все, что ли? — не выдержала Елька.
— Нет ща... пес его возьми-то... еще маленько есть у Грачиной гривы... пес его возьми-то.
— Ты, тятенька, всю землю, видно, запахал,— волю тебе дай — задницей бы стал хватать, не только руками. Пра!
— А ты, Еля, не того. Зато белы пироги нонче есть будем. Нонче непременно белы пироги,— смирно уговаривал Никита, лаская глазами Зинку за ее старательность.— А у тебя, видно, кровь отца сказалась,— говорил он ей.— Илья Максимыч, бывало, в работе тож охотник был,— приврал он.
Но в эту весну туже. Раньше легче дело шло: земли — бери, сколько хочешь. Сдавали бурдяшинцы. А теперь и бурдяшинцы оперились... Какой ни на есть, к примеру, Митька Спирин и тот норовит свою землю зерном засорить... да еще беда — дела! — соперник появился, Маркел Быков. Тоже ни свет ни заря вскочит — ив поле. Хапает землю, пес, как волк голодный: в прошлую осень до морозов пахал! И как в ледяшку не превратился: до снегов — на босу ногу, без шапки. На днях похвалился — картуз показал. Картуз на дорогу брось — никто не поднимет, а он тринадцать лет носит. Тринадцать лет назад на ярмарке за пятнадцать копеек купил. Вот скряга! И эти лезут — коллективщики, брусочники. И откуда у них сила берется? Ногтем можно прищемить.
— А лезут... в хрестьянские дела лезут,— рассуждал Никита, шагая по тропочке.
— Ка-ар-р! — каркнула ворона.
— Ка-ар-рр! — ответил Никита.— Я те накаркаю по гроб жизни. Иди вон каркай ячейщикам, а меня этим не проймешь.— И, швырнув в ворону суковатую палку, направился в поле, намереваясь посмотреть свой загон ржи.
— Вот тут где-то он есть, стервец,— проговорил он так, как говорит отец, отыскивая спрятанного в кустах сынишку-любимца.— Тут он, вот он! — И, подойдя к загону, снял картуз, кивнул в сторону, будто кому-то еще, делая при этом вид, что не замечает своего загона, и, бычась, отворачиваясь, прошелся краем, тихо бубня: — Пускай, стервец, осердится... а я его накрою. Что, мол, сокол, думаешь, я тебя забыл? — и, сдерживая трепетный смех, круто повернулся, выпалил: — Вижу тебя, стервеца заморского. Вижу. Хлюст! Ну, как зимовал? Эге, хлебец будет,— и нежно, мягко, несмотря на то что пальцы у него давно очерствели, отковырнул землю, пощупал корешок.
