— Убей! Тенькни вот меня по кумполу. Да не кулаком. Кол возьми... Меня с духовой трубой похоронят, а тебя, как собаку,— под овраг. Что? Ведь народ-то знает — я за тобой неотлучен...
Никита заскрипел зубами и спрятал кулак в карман, вспоминая, как хоронили Николая Пырякина.
И это дерьмо так понести могут... честь какая! — утешил он себя и пихнул Епиху.
— О тебя руки марать и то позор на всю Расею.
— А ты помарай!—дразнил Епиха, поджав под себя ноги, подставляя голову Никите.— Помарай, стукни...
— Ух, ты! Уйди, Епишка! Могу из сердца выйти. Я ведь... я...— И Никита закружился около Епихи, как раздразненный кот около клетки с воробьем.
Вспорхнут и улетят,— думал он, идя на огонек к избе Филата Гусева, своего закадычного друга и кума.
Постояв у ворот, он торкнулся. Калитка на крепком запоре даже не поддалась, словно была навеки заколочена. Никита обошел избу и с переулка заглянул во двор. В задней избе при свете тусклой лампешки сидел за столом Филат. Сидел он, облокотившись о стол, положив голову на ладони, сидел, не шелохнувшись, как бы замер.
Горе мужика заело. Шутка дело — чего творится: хлеба у него выгрузили без малого тыщу пудов! — и Филат показался ему таким родным, близким, как любимый сын,— родной сын,— хотел было сказать он, но отцовская любовь к сыну у него давно пропала: один сын умер, другой куда-то сбежал, и вот теперь Никита — расплачивайся за беглеца. И что это,— думал он, глядя на Филата,— природа как сложена: сроду отцам-матерям страдай, а нет того, чтобы дети за отцов-матерей... И тот, Илька, омерзел он мне: через него баню раскрыли. Немного постояв, жалуясь издали Филату, он перемахнул через плетень и, подойдя к окну, застучал.
— Кого? Кого? — Филат быстро встряхнулся.
— Я. Я это,— ответил воркующим голосом Никита.— Что, кум, не спишь? Аль хребтину надломили?
— А-а-а,— Филат вышел на крыльцо.— Лошадей караулю. Ведь пахать скоро. Лошадей надо покормить, а на кровать ляжешь — проспишь. Весна — благодать какая идет.
Вон чего!—догадался Никита, вспомнив, что ведь и он так же всю весну, все лето спит сидя, и у него разом оборвалась охота вести душевную беседу с Филатом.— Он еще глупее меня,— решил он.
— А я думал,— заговорил он,— ты чего-то... как бы больной. У меня вот тож животом неладное идет... дай, думаю, зайду, может, у Филата порошки аль что имеется,— закончил он и, слушая Филата, быстро перемахнул через плетень, мелькнув ногами.
И, шагая к своему двору, он с великой тоской осмотрел село. Оно ему показалось мертвым. Не зря, стало быть, Маркел Быков в первый же день прихода тракторов сказал: Мертвяка привезли. Видишь, гибель какую машины несут. Ты теперь бай всем: вон из этих баков,— он показал на керосиновые баки,— из этих баков всех кормить будут. Курица! Какая ни на есть у тебя курица, и той не станет. Вша — вот твоя скотина.— Шепотом добавил: — Укачу нонче. Хошь, поедем со мной, не хошь — подохнешь тут псом.
