— Что все?
— Ну, не только то, что я кое у кого принимаю вместо хлеба овес, а кое-кому угрожаю, но что находятся люди, которые еще обрабатывают по шестьдесят — семьдесят гектаров, а сдают поставки лишь с тридцати! — проговорил Лайвинь, вызывающе вскинув голову.
— Нет, этого я не знал.— Озол был поражен.— Разве они это делают с твоего благословения?
— Нет, без моего благословения. Впрочем, вы ведь мне не поверите. В ваших глазах я снова буду сыном человека, который...
— Оставьте ваших родственников,— раздраженно прервал его Озол.— Это уже начинает походить на кокетство! Лучше скажите, что заставляет вас симпатизировать кулакам?— он снова перешел на вы.
— Если я скажу правду, вы снова назовете это кокетством,— сморщился Лайвинь.
— Да перестань обижаться,— улыбнулся Озол.— Я ведь тоже не солнце, которое одинаково светит правым и виноватым!
— Нет, нет, какое я имею право обижаться,— поторопился Лайвинь исправить свою ошибку.— Я рад, что вы вообще разговариваете со мной, как... ну, как с человеком. Но вы, может быть, не знаете, как заискивающе и любезно говорят со мной кулаки. И тогда мне просто... нравится, что они меня кое-кем считают. Но с теми, кто, увидев меня, спешит убрать со стола все, что легко унести, я попросту груб.
Они разговаривали еще долго, пока Озол не убедился — строптивый парень излил свою душу, понял, что ему брошен спасательный круг, держась за который, он сможет выплыть из мутного потока и прибиться к берегу.
Расставаясь, Озол пожал Лайвиню руку и спросил:
— А как с пьянством? Договоримся, что больше не будешь? Но если чувствуешь, что не сможешь выдержать, то лучше не обещай.
— Я уже давеча дал себе слово, что не буду пить,— признался Лайвинь.— Если я другому обещаю, то иногда не выполняю из упрямства, а если обещаю самому себе, то скорее руку себе отрублю, чем нарушу слово.
— Тогда мне не обещай,— улыбнулся Озол и еще раз простился.
