— Ну-у! Много запрашиваешь,— Шилов хотел цыкнуть, сдержался и, заметя улыбку на лице Яшки, глянул ему в глаза.
Яшкины глаза с огромными черными зрачками смотрели прямо, тая в себе вымученную грусть, и казались такими доверчивыми, что у Шилова разом пропало всякое подозрение.
— Что? — заговорил он.— Партийная совесть проснулась? Ну, бери. Только помни: дрогнешь — я вот обрез оставлю и тебе эту пулю в башку всажу. Иди! — закончил он, вешая на согнутую руку Яшки в кобурах наганы.
У Яшки в глазах пошли круги. Он вовсе не ожидал, что Шилов согласится на его предложение, и, видя, как вешают ему наганы на руку, закачался, твердя про себя: Вот телерь по-честному буду глядеть... Плакущев говорил — у меня с ними языка нет. Врет — есть язык,— и тут же вспомнил о Стеше. Он только вчера видел ее, хотел подойти, рассказать все, что говорит Плакущев, и не мог: Кирилл увез Стешу. А теперь, пожалуй, еще ладнее будет. Теперь я выслужил,— и, выпрямившись, твердо проговорил:
— Будьте покойны, товарищи. Я вас сейчас выпущу... или — через мой труп.
Но, сбежав вниз, увидав перед собой огромную хмурую толпу,
он понял — она не послушает его, отбросит, как щепку, и, робея, крикнул совсем не то, что хотел:
— Вот они где у меня! — и показал согнутую, увешанную наганами руку.— Берите голенькими!
— А-а! Яшка! — Шилов рванулся, и второй выстрел грохнул из каменного дома.
И больше выстрелов не было.
Одинокий треногий волк, изгнанный из стаи за потерянную удаль, остановился на глухой тропе, поднял узкую, длинную морду и завыл — протяжно, волнисто переходя на хрипоту: тоскуя по стае, он хотел отбить зорю, чтобы потом, как всегда, отправиться на покой. Но сегодня он сорвался с тропы и напрямик, через густые заросли, поляны, распластываясь, помчался к далеким загривкам сосен, как однажды мчался он от злых собак, уводя их за синеющие перевалы к торфяным болотам... Сделав огромный круг, он вернулся к Зеленому логову и опять понесся к загривкам сосен.
В это утро, казалось, вся земля была объята пламенем, истекала кровью. Казалось, горели не только избы, гуменники, скотина,— горели люди: так хлестал набат, гоня, подбрасывая обезумевших полдомасовцев, толкая их на то, на что они до этого не решились бы ни под какими пытками, а набат бил, будоража каждого тревогой, заставляющей пахаря бросать в поле неубранный хлеб и — выть, как воет отбившийся от стаи волк.
