Наконец он понял, что поездка не удалась и дольше так стоять нет смысла. Он оторвался от окна и пошел. Вспомнив, что мать осталась в комнате, он обернулся и попросил:
— Пожалуйста, скажи матери, что я хочу ехать домой.
Мирдза через окно видела, как сердитая Лидумиете с необычным для нее проворством уселась в повозку. Из-под откинутой полости выглянула корзинка, укрытая белой тканью, мелькнуло горлышко водочной или винной бутылки с блестящей головкой.
Как хорошо, что она оставила свои гостинцы в повозке и нам не пришлось их отведать,— решила Мирдза.
Эрик дернул вожжи, и вороной пошел быстрой рысью.
Всю дорогу Эрик не проронил ни слова. Мать напрасно расспрашивала, что у них с Мпрдзой произошло, почему отложил сватовство и почему он такой неразговорчивый. Но Эрик молчал.
Дома он так же молча распряг лошадь, завел ее в конюшню, откатил повозку в сарай и пошел в комнату. Потом, что-то вспомнив, вернулся в сарай к поленнице и, взяв охапку сухих сосновых дров, понес в дом.
— Ты что это, печь хочешь топить? — удивилась мать.
Эрик промолчал. Он затопил в своей комнате печь, а когда дрова как следует разгорелись, снял со стены изображение Христа и со всего размаху швырнул в пламя.
БОЛЬШЕ СВЕТА
— Политика неотделима от жизни, она — сама жизнь,— закончил свою вступительную речь представитель укома партии на открытии волостной политической школы.
Сидя за столом президиума, Озол с удовлетворением посматривал на лица слушателей. Здесь был весь его актив — работники исполкома и сельсоветов, большая часть уполномоченных десятидворок, кандидатская группа, комсомольцы. Здесь сидели оба агента по заготовкам, Ян Приеде, рядом с ним Мария Перкон, дальше — Ольга. Озол едва заметно кивнул ей, он радовался за жену — она сама заговорила о том, что ей тоже хочется пойти в школу. Оля убедила и Марию Перкон посещать занятия. Нелегко было Марии оставлять дом, старший сын ушел в ремесленное училище, меньшие занимались тут же, в местечке. К тому же она сомневалась, поймет ли она еще что-нибудь своей старой головой. Но такие старые головы были здесь у многих, поэтому в дальнейшем слушателям предстояло разделиться на две группы. Лекции надо было читать так, чтобы они были понятны и интересны и молодым, и пожилым.
Во время перерыва Ян Приеде подошел к Озолу и, улыбаясь, хлопнул его по плечу:
— Кто это смел раньше подумать, что жизнь можно начать и с другого конца. Бывало, в школу ходили только маленькие карапузы в коротеньких штанишках, а нынче — вон какие бородатые дяди. Пойти-то я пошел, но все же сначала как-то стыдно было — на что, мол, это будет похоже, если я, старый человек, явлюсь в школу? Но когда увидел, что здесь кое у кого уже длинные бороды, то решил: чего тут стыдиться, ведь у меня одни усы — и те подстрижены.
— Так оно и есть, Ян, начинать жить никогда не поздно,— ответил Озол.— Не зря говорят: лучше поздно, чем никогда. В прежние времена ты так бы и прожил свой век, молодости не увидев.
