Вырвав веревку из рук сторожа, он сам, размахивая тяжелым языком колокола, бил направо и налево по медному черепу,— бил, чувствуя, как волосы у него дыбятся, а по телу бегает дрожь — мелкая, знобкая, лютая.
— Бей-бей-бей! — кричал он и толкал сторожа.
Сторож ударяет в мелкие колокола, и к густому, волнистому набату приплетаются тонкие голоса, они, как осы, жалят людей... и люди, уже не в силах сдержать себя, выскакивают из калиток, борот, несутся от гуменников — из риг, полуразрушенных овинов, с реки — из зарослей камыша, по пути выламывают из плетней дубовые колья, поблескивают топорами, вилами, бегут, подпрыгивая, точно подгоняемые кнутами, бегут, наседая на белый двухэтажный каменный дом. И вот — дом от ударов брызнул кирпичной пылью, яркими осколками стекол, штукатуркой, а наверху замелькали мужичьи спины, окровавленные колья, топоры, через черные зевы окон выпорхнули листы книг,— они взвились выше крыш, сверкая на утреннем солнце своей белизной, как чайки.
— Ага! — сорвалось у Ильи.— Ага!
Из окон вместе с исковерканной черной рамой нырнуло человеческое тело. Люди заметили: у падающего голова раздавлена, точно ее прищемили дверью, а правая рука болталась на сухожилье.
— Держите вояку... Бритова! — крикнул кто-то из окна. Следом за Бритовым в другое окно скользнуло изуродованное вилами тело Алешина, а из парадного крыльца вырвался Шилов. Зажав ладонями голову, будто по ней все время били хлыстом, он кинулся от дома, сшибая на пути одиночек, крича одно и то же:
— Товарищи! Товарищи! Батюшки! Товарищи!..
Иван Кульков со всего разбегу поддел его на кол, как медведя, и отбросил к каменному дому, а люди, на миг оцепенев, дрогнули, затем, отряхиваясь от брызг крови,— одни, чтобы скрыть свою трусость, другие с остервенелой злобой — кинулись рубить все, что попадалось на пути. Люди рубили парадное крыльцо каменного дома, точно желая уничтожить следы Бритова, Шилова, Алешина — всех, с кем расправились там, наверху. Люди били, разносили вдребезги цементные бочки, сложенные во дворе кооператива. Цементная пыль дрожала на улице, белила крыши домов, полдомасовцев — разъяренных мужиков, баб. Бабы кинулись на ферму, забирали там в мешки цыплят, уволакивали их к себе в курятник и тут, высыпая задушенных, остервенело ругаясь, снова кидались на птичник, ловя горластых петухов, ералашных кур. Люди метались по селу, выгоняя на улицу тех, кто в бессильной злобе перед диким буйством толпы дрожал, забившись куда-либо в темный угол.
