Сбились они группами, готовясь к вызову в зал заседания. Кирилл ждал, когда вызовут его, и твердил: Так и скажу, так и скажу.
Через каждые десять — пятнадцать минут из зала выходили люди, и Кирилл по их лицам стремился определить, как чувствовали они себя там, — за крепко прикрытой дверью. Иногда ему казалось: там весело, хорошо, потому что люди, выходя оттуда, смеялись, поблескивая глазами, иногда же ему становилось страшно: люди вылетали из зала, поспешно одевались и, не глядя друг на друга, быстро убегали из приемной.
Этих ошпарили, — решал он, и сердце у него сжималось. — Вот так и нас ошпарят... как таракац от кипятку и перевернешься.
— Двадцать седьмой вопрос, — сказала женщина, сидящая за столом, уставленным телефонными аппаратами.
Кирилл дрогнул и быстро шагнул в дверь.
— Нет, нет, вы погодите,— остановила его женщина.
— Как? О Брусках речь будет... о том деле?
— Вас вызывают только по двадцать восьмому вопросу, а по двадцать седьмому докладывает Богданов.
Кирилл снова сел на старое место и двадцать — тридцать минут, потраченные там, за дверью, на обсуждение вопроса, выдвинутого Богдановым, показались ему вечностью.
— Вот теперь вам надо идти,— сказала женщина.— Последний вопрос ваш,— и ласково посмотрела на Кирилла.
Кирилл ждал, что, как только он откроет дверь, на него немедленно же обратят внимание. Но он вошел, и никто даже не посмотрел на него, и Кирилл, осторожно присев на первый попавшийся стул, глянул во все стороны.
В светлом зале, за длинным столом, покрытым красной материей,— углы у материи были чуть-чуть пообтерты,— сидели люди. Люди сидели вдоль стен, за спиной председательствующего. Их было много, и были тут всякие, известные стране и неизвестные. Известные стране как-то выделялись. Так по крайней мере показалось Кириллу.
Он не догадывался, что выделяются эти люди в зале только потому, что он знал их — одних по портретам, других по встречам на фронте, третьих вообще по случайным встречам. Но ему казалось, что они выделяются независимо от этого.
