Таким он и упал, закатываясь под крыльцо кооператива, уже не слыша, как на церквушке смолк набат, не видя, как поднялись люди, сбились в одну лавину и, колыхая хоругвями, иконами, поблескивая потными лицами, очумелыми глазами, двинулись на окраину, направились в долину Паника, гонимые — одни ужасом, другие — лютой злобой.
— А я дальше гумна не пойду,— сказал Иван Кульков, шагая посередь улицы, одной рукой опираясь на дубовый кол, другой ведя в поводу бурую вислобрюхую кобылу.— Пахать надобно, а они — не знай чего,— и повернул к своему участку, вихляя ногами, точно они у него увязали в тине.
В другую сторону — через болото, топи — в татарское село Зимницы шел Илья Максимович Плакущев.
— Дело свершилось,— шептал он.— Свершилось.— И, чувствуя в себе все ту же щемящую тоску, он, не оглядываясь, шагал к далеким загривкам сосен по глухим тропам и был похож на треногого волка.
А на углу каменного дома сидела, не в силах подняться наверх, скорченная мать.
— Гриша, Гришенька...— тихо звала она.
В этот час и появился в Полдомасове Захар Катаев. Он шел задами, около гумен, и в одной риге сквозь дырявый плетень заметил спину человека.
— Экий! Скрылся. Наш, видно,— проговорил он и, обойдя ригу, осторожно притворил дверь.
В углу за соломой сидел человек, крепко прижимая к груди ребенка — беловолосого, кудрявого, и смотря через очки на Захара ничего не видящими глазами, как сова днем. Стекло очков было надтреснуто, отчего человек казался кривым на левый глаз.
Для защиты своей ребенком прикрылся,— подумал Захар, и по тому, как человек снова пугливо прижал ребенка к себе, пряча за него голову, окончательно убедился в своем предположении. Факт,— сказал он про себя.— Всяк человек в таких делах чем-ничем, а прикрывается... а этот, вишь ты, тонко придумал — ребенком.
— Чего детей стращаешь? — заговорил он.— Вставай... Я от Кирилла Сенафонтыча Ждаркина буду.
Человек растерялся и, туго улыбаясь, зашептал, невольно подделываясь под язык Захара:
— А я агроном... местный... Борисов буду.
— Ага! Этого нам и надо. Иди-ка, ребенка матери отдай, а сам гуляй со мной.
Вместе с Борисовым они покинули ригу. Агроном все старался оправдаться перед Захаром, заявляя, что ребенка он прихватил случайно. Вчера вечером в суматохе он ушел к своему знакомому, а ночью, идя уже к себе, услышал, как мужики договаривались убить его, агронома Борисова, тогда он свернул на зады, забился в ригу и только тут спохватился, что у него на руках ребенок, но нести домой его уже было поздно: занималась заря, а в Колояре ударил набат. И чем горячей он говорил, желая оправдаться перед Захаром, тем больше выдавал себя и, чувствуя это, начал путаться.
— Да что же это ты! — перебил его Захар.— Чай, каждый боится,— он повернулся к Борисову, видя, как у того дергаются губы, а через разбитое стекло очков смотрит здоровый глаз.— Земля еще таких людей не родила, кои прямо в рот смерти лезут.
