Первые дни Никите было даже скучно, он ни к кому не мог пристать, ни с кем не мог по душам поговорить, но, прожив с неделю, однажды, идя по берегу, собирая хлам, он столкнулся с татаркой — маленькой, с узкими плечами и широким тазом. Она сидела на красном камне, смотрела на Днепр, как иногда смотрит в вечернюю пору, усевшись на куст, галка.
— Княжка,— сказал он ласково, ломаным языком,— моя хочет с тобой... Вот погляди-ка, чего у меня есть.
И, сбегав к рысаку, достав из сундучишка цветной платок, он вернулся и, не говоря ни слова, окутал татарку платком, хлопая ладошкой ее по спине, ощущая под серенькой кофточкой теплоту ее тела.
И, очевидно, навсегда бы Никита остался на Днепре: у него была татарка, с которой он расхаживал вечерами на берегу. Она пела заунывные песни, Никита слушал ее, подбирая на берегу ржавые гвозди, железки. Татарка стирала ему белье, готовила постель под телегой, в столовой же была сытная еда, а в кармане нижних штанов Никиты — пачка червонцев. Очевидно, навсегда бы он остался на Днепре, если бы... если бы не увидел траву-лебеду. Между скал — и как только она попала сюда! — росла одинокая лопоухая лебеда... И Никита снова затосковал: его потянуло пахать. Так через несколько дней, не имея сил удержать себя, он снялся и украдкой от татарки снова укатил искать заветную страну Муравию, где нет коллективизации...
Но поднятая встряской страна гнала не одного его, Никиту Гурьянова, из Широкого Буерака. Великая встряска заставила плотника, осевшего на земле, снять с гвоздя пилу, вытащить из курятника забытый топор, оторвала от русских печей печников. Великая встряска стирала межи в полях, уничтожала полоски, вытряхивала из деревень, сел, хуторов тех, кто клещом присосался к своей земле, к своему двору,— и по пути к Никите приставали такие же, как и он.
— Вот отъедем малость, а там и она — страна Муравия, где нет этой самой канителизации,— уговаривал Никита попутчиков, потешая новым, исковерканным словцом, ведя за собой обоз — длинный, подвод в двести.
Никита среди искателей страны Муравии заделался старостой, путеводителем, разведчиком... Он всюду совался, разнюхивал, уверяя, будто его близкий родственник Маркел Быков недавно из страны Муравии известил его, что там растет пшеница-самосеянка — сорт такой первосортный, американец придумал: не сей ее, а только убирай, сама растет...
И еще одним делом занимался в пути Никита, скрывая его от всех попутчиков. Во время стоянки он шел к морю, наблюдал, как на мелких омытых водами камешках лежат голые люди, и дивился: зачем они тело под солнцем жарят, коптятся?
