— Это было давным-давно... в далекие времена. Жил один мальчик... сирота...— начал Аян.
Его приглушенный бормочущий голос завораживал нас. Мы сидели не шелохнувшись и верили каждому слову, хотя и знали прекрасно, что это всего-навсего сказка, придуманная нашим же товарищем. Внизу, под нами, фыркали и тихонько ржали кони и переступали копытами. Но мы уже не реагировали на обыденные звуки реального мира, а перенеслись в диковинную страну, которая раскинулась в тьме у подножия Ешкиольмеса.
С тех пор так и повелось: едва наступал вечер, мы занимали облюбованные места — и Аян заводил очередную сказку.
Как-то в один из таких вечеров Садык появился на крыше с газетой и горстью табака, утащенного из дома. Усевшись по-солидному, как, по его мнению, сидят настоящие мужчины, он свернул огромную неуклюжую козью ножку, извлек из кармана коробок с единственной спичкой и неумело прикурил. Мы смотрели на него во все глаза, он сделал первую затяжку, зашелся долгим кашлем и, смахнув невольные слезы, небрежно заявил:
— Теперь можно начинать. Валяй свою сказку, Аян!
— Э, прежде и я попробую. Дай-ка затянусь разок,— возразил сидевший по соседству с ним Касым Царапка и нетерпеливо потянулся к цигарке.
Наш Садык был великодушным. Он протянул самокрутку, и Касым набросился на нее с такой жадностью, будто в этой порции дыма заключалось его спасение. Но он начал так чихать и кашлять, что мы подняли его на смех, а кто-то назидательно изрек:
— И поделом тебе! Не будешь жадничать. Потом в это дело вмешался Есикбай.
— А ну, Садык, я покажу, как надо курить,— потребовал он важно.
— Пожалуйста,— сделал вновь широкий жест Садык.
Есикбай, волнуясь, вдохнул, набрал полный рот табачного дыма и потихоньку выпустил через ноздри. После этого он обвел нас взглядом, полным превосходства, как бы говоря: Вот так-то, слабаки. Тут же не утерпел и я, за мной последовали другие, и вскоре от козьей ножки остался крошечный окурок, который уж никто не рискнул взять в рот.
На другой день каждый притащил на крышу собственное курево и потом, пыхтя, рассыпая табак и шурша газетой, сворачивал уродливую козью ножку. Мы чадили в ночное небо и слушали Аяна, и отныне его сказки обрели еще большее очарование. Курение возвысило нас в собственных глазах, мы считали себя повидавшими виды людьми, вкушающими мудрость одного из собратьев. Потом один из нас попался матери во время кражи табака, и родители забили тревогу. Табак и газеты были убраны в семейные тайники.
