— Что это вы записываете? — Стеша через его плечо — она была выше его ростом — заглянула в книжечку.
— Узелки завязываю,— пошутил Богданов.— Когда я говорю с тобой, Стешка, у меня хорошие мысли рождаются.
— А вы их мне скажите... ведь я виновница?
— Не всякую мысль надо выбалтывать сразу.
Живет с ней, тихоня,— Кирилл вспыхнул от неожиданного открытия и весь передернулся.— Ну да... они держат себя так, как люди, знающие друг друга до конца, — и он, боясь, что у него сейчас может с языка сорваться какая-нибудь резкость, отвернулся, хотел сбалагурить, но грубо прохрипел:
— Раскалякались... время подходящее.
Стеша выпрямилась, окинула его взглядом с ног до головы и, убегая к машине, проговорила:
— Хозяин!
— Ты за что ее? — Богданов насупился.
— Ничего.
— Ничего?
— Аб-со-лютно ничего,— засмеялся Кирилл.— А ты что взъерошился?
— Ах ты, дилектор! — в тон ему ответил Богданов, рассматривая перед собой овражек, откуда таращились рогульки хвороста, поломанные оси, оглобли.— Легче, товарищ дилектор, на автомобиле Волгу переплыть, чем этот овражек,— он засмеялся, напоминая Кириллу о дне, когда тот, получив назначение принять тракторную станцию и не имея еще канцелярии, от руки написал приказ, подмахнув его: Дилектор К. Ждаркин. Директор, а не дилектор,— поправил его тогда Богданов.
— Ну, директор... пускай будет так,— согласился Кирилл. С тех пор Богданов и зовет его дилектором.
...Стеша, зная, что Кирилл не терпит издевки,— заслыша смех Богданова, в упор посмотрела на Кирилла, ожидая, что он нахмурится. А тот улыбался так же, как улыбался, когда судили его, и в тот день, когда получил назначение на должность директора тракторной станции, как улыбался он, валясь ото сна там — на горе, у лесной сторожки, как улыбался и потом, когда Яшку Чухлява нашли с отрезанной головой на полотне железной дороги. Все лицо его было сковано улыбкой — застывшей, приторной, расчетливой, как улыбка осеннего холодного солнца.
— Светит, а не греет. Ненавижу,— еле слышно прошептала она, чувствуя все свое бессилие перед Кириллом, перед его улыбкой.— Ненавижу,— и мир глянул на нее другой стороной.
Ночь была темная, с отблеском, как начисто вымытое гудронированное шоссе. В такую ночь, по уверению знатоков чертячьих историй, по лесу бродят антютики. На заре они застывают пнями на далеких топких болотах, строят свои хитрые планы, а ночью шатаются по лесам, кричат филином, по-ребячьи плачут, прикидываются кошкой, волком, подкарауливают запоздалого путника и проделывают над ним разные каверзы.
В такую ночь, недалеко от дороги, у машины возились Богданов, Кирилл Ждаркин и Стеша. Машина, увязшая в болотном иле, заляпанная, стояла на старом месте, и они кружились около нее с самого утра, подкладывая вывернутые с корнем сосенки, изо всех сил тянули ее на дорогу, а машина только поскрипывала, крякала, глубже погружалась в болотный ил.
— Да-а,— протянул Богданов.— Вот денек попусту и вычеркнули.
— Запыхтел.— Кирилл хотел было круто выругаться, но смолчал, злясь на себя за то, что согласился ехать с Богдановым.— У него, видишь ли ты, прорыв... А у меня, черт возьми, все-де по маслу идет. По маслу.
