Что думаешь делать? — заговорил он, поднимаясь навстречу Кириллу.
— Плясать.
— У тебя и тут шуточки.
— А что ж мне — реветь?! Я бы половину их перест...— Кирилл запнулся.— Я бы... Видишь ли, Феня там осталась... Чего ты бледнеешь?
— Зачем оставил? Молодая, неопытная.
— Дело не в том — молодая, неопытная. Еще какая опытная! Хотя и Стеша там,— с расстановкой проговорил Кирилл, наблюдая за тем, как Богданов поведет себя при вести о Стеше.— Гурка, у которого я их оставил, убили,— добавил он с намерением взорвать неожиданной вестью Богданова и посмотреть на него — на этого, казалось, всегда уравновешенного человека.
Богданов потускнел. Лицо у него застыло, как застывает у человека, не спавшего подряд несколько ночей, тяжелые веки опустились, губы крепко стиснулись, а через высокий лоб легла глубокая борозда, выдавая тяжелые думы.
Что ж делать, что делать? — Кирилл стоял перед окном, напряженно всматривался в ту сторону, откуда вот-вот должны были хлынуть потоки крестьян, обезумевших, разгоряченных, пыльных, слепых в своей необузданной ярости. Вот они спускаются с гор, топчут по пути зеленые травы, поля, ломают, коверкают плетни, загороди, выворачивая дубовые колья, ревут, как огромное перепуганное стадо.
— Саранча... как саранча,— прошептал он и отшатнулся от подоконника: перед ним ярко забились тени на озере, вспыхнула борьба тьмы со светом зари, и как-то неожиданно просто прояснилось полдомасовское событие.
Победила тьма. Она нагрянула на коммунистов, всполошилась в мужике, пробудив в нем необузданную ярость, и она, эта звериная ярость, раскроила череп Гурку, свалила топором торопкого Бритова, неугомонного Алешина и этого... Шилова... А он, Кирилл, удрал, обессилил свет, передал мужика в руки Плакущева.
Да-а-а... Человек — это много. О душах говорил Богданов... В душе мужика и свет и тьма... что пробудишь,— и тут Кирилл впервые понял могучий ум партии, и стало ему стыдно за свой поступок, за невольное бегство из Полдомасова, за свою непоправимую ошибку. Чувствуя, как на него наваливается новая вина, вина за полдомасовские дела, вина за убийство коммунистов, за Стешу, за Феню, за Гурка, вина за срыв уборочной кампании, он, стараясь по старой мужицкой привычке стряхнуть с себя вину, не думать о ней, притвориться глухим, слепым, ничего не понимающим, повернулся к Богданову.
И тут Богданов впервые увидел — глаза у Кирилла вовсе не улыбчивые, они напоминают глаза змеи, выглядывающей из-под куста.
В контору, перекидывая большие ноги через порог, вполз Епиха Чанцев.
— Здорово — живем-поживаем!
— Епишка!
