Митька Спирин вертелся около своей понурой и тощей лошаденки, не отпуская Кирилла от себя ни на шаг.
Кирилл смотрел на Ельку — переодетую, в новом голубом платье, с розовым, еще от девичьей поры, гребешком в голове. Несколько минут тому назад, когда он входил в избу, она поймала его в сенях и тихо — Кирилл разобрал ее слова лишь по движению губ — прошептала:
— Не глумись только, Кирюша... все вынесу. Слово ласковое скажи, мне больше ничего и не надо.
Кирилл смотрел на нее — присмиревшую, притихшую,— улыбался ей и ничего не понимал в суете, бурлившей около него. Почему-то все покинули столы, куда-то собирались, торопились, кричали, а через открытое окно с улицы неслись неугомонный скрип телег, ржание лошадей, матерщина, плач баб. Кирилл на всю эту суетню смотрел поверх: он чувствовал себя сытым, довольным, успокоенным, и ему хотелось одного — подойти к Ельке, сжать ее голову — вот так, взяв в ладони ее худенькое лицо, и сказать:
— Добро, Еля, добро. И когда он вместе со всеми вывалился на улицу, его
поразило огромное скопление подвод... Тут были всякие: высокие, с поломанными наклесками, безребрые рыдваны, разболтанные, с вихляющимися колесами, похожие на Епиху Чанцева, таратайки, скрипучие, облупленные — память былого — тарантасы. Подводы передвигались, путались колесами.
— Что это такое?— спросил он. болезненно и туманно вспоминая годы гражданской войны и вот такую же спешку в селах во время эвакуации.
— На Бруски! Всей компанией,— взволнованно ответил Митька Спирин и потянул Кирилла к своей телеге — высокой, перевязанной мочалками, веревками.
— Блудный сын возвращается,— неторопливо молвил дедушка Катай и, подтягивая штаны, засеменил перед Кириллом.— Ты тут гуляешь, а к нам ни ногой. А у нас свадьба, право слово.
— Садись, Кирилл Сенафонтыч, садись,— тянул Митька Спирин.— Садись скорее, а то вон моя шишига идет.
Из избенки прямо в разгороженный двор вышла Елена Спирина. Она медленно пересекла улицу и, подойдя к саврасому мерину, подобрала с земли вожжи.
Митька, придерживая руками живот, точно в самом деле он у него был большой, хмуря брови, двинулся на нее:
— Эй, слышь-ка, ты чего?
— Налил зенки-то. Не дам!
— Как — не дам. Кто хозяин? Я — хозяин!— Митька обошел меринка и через его спину рванул из рук Елены вожжину, Елена потянула за свою, и меринок попятился, вилял приплюснутым задом.— Пусти! Пусти!— угрожающе зашипел Митька.— Не позорь меня на всю Расею.
