Ты их загони, а то ноги переломаем,— начал со всех концов получать предупреждения Кульков.
— Вот еще наказание! Ладно. Загоним.
Так по полям, болотам скакали верховые за дикими конями. Раз удалось их загнать. Лошади стали задами в ряд, навалились на изгородь, изгородь с треском полетела во все стороны, а лошади снова кинулись на болота, наводя панику на окрестных жителей.
И все это сделал Кульков...
...У Петра Кулькова, между прочим, две жены. Одна — Настасья, толстая, неповоротливая, вторая — Пелагея, тонкая, шустрая, как оса. Первую он приобрел, будучи еще лесничим, на второй женился совсем недавно, после неожиданной кончины Кузьмы Наждакова. Кузьма замерз в зимний буран, возвращаясь с Петром Кульковым из Широкого Буерака, где они в течение недели гуляли, разъезжая по кумовьям. Он замерз, оставя Пелагее крепкое хозяйство, чистокровного быка Буяна и полсотни овец шлёнской породы. Пелагея у Кулькова объявилась в те дни, когда он выступил ярым защитником колхозов и приобрел от некоторых работников района славу активиста, истинного советского работника.
— Как же это ты?— спрашивал, удивляясь, Шилов.— Две жены имеешь? И не царапаются?
— Нет. Я над ними долго подготовку вел исподтишка. Говорю: почему петух много кур имеет и куры не ругаются? Ведь не сотворил же господь наш бог так, чтоб на каждого петуха курица? Грех, так и овце грех и курице грех — тварь она господняя.
— Хи-хи-хи!— закатывается Шилов.— А ты... А ты, ангелочек, говорят, с родной дочерью живешь? Правда — нет ли?
— Это, конечно, ябеда. Но мысль я такую развивал. Вот, допустим, у вас есть свой сад. Кто первое яблочко с яблони кушает? Посторонний человек или хозяин? Я так думаю: хозяин. А дочь? Ты ее кормил, поил, ухаживал за ней почище, чем за яблоней. А яблочко созрело — посторонний человек его кушает. Нет, по всем законам природы тебе первое яблочко.
— Ха-ха-ха!— заливался Шилов.— Ну... и пошляк же ты!.. Образцовый пошляк!— И, вытирая слезы, хлопал Кулькова по плечу.— Ну, валяй, валяй! В колхозе образумишься.
Кульков смущенно терся у стола.
— Да уж чего говорить — темнота.
И те, кто хихикал над Кульковым, даже не заметили, как он начал спаивать своих односельчан, кидая на затравку пачками червонцы, крича в полдомасовской пивной:
— Червяки эти нас заели. Есть один умнейший человек, большой башкан — Илья Максимович Плакущев, старшина бывший. Тот сказал: Отряхнемся от всего и, как младенцы перед купелью, двинемся в колхоз...
— Пропить? Сожрать?— донимали его пьяные мужики.
