Заставил из магазина печку кирпишну вытаскать. Ну, вытаскал я, а он мне и говорит: Ну, вот... ты мне больше и не нужен. Вышел это я на улицу и давай плакать. Куда пойдешь? К отцу? Башку проломит... а тут увидал я его и думаю: чем его, пса, уязвить, да так, чтоб сквозь прошло? Дай так, думаю. Эй, кричу, Максим, никак, Петрович? — Я, слышь.— Узнал, мол, мальчонкой я печку у тебя из магазина вытащил? Будто не признает. А чего — знает: я ведь и тогда конопатый был. Ну, думаю, пес с тобой, а я с другого конца подскочу. Куда, мол, путь держишь? — На станцию, слышь. А в мешке у него тяжесть, а когда я мальчишкой был, у него грыжа существовала и в поднятии ему запрет наложен. А тут несет — большевики выучили. Ну, думаю, хорошо. Подозвал это я парнишку одного и говорю: Паря, свези-ка вот этого дяденьку на моем рысаке на станцию... вот те целковый. И угодил купцу Гаранину в самое печень: малец мне потом рассказывал, как сел купец в тарантас, так вплоть до самой станции ревмя ревел.
— Разболтался,— оборвал его Плакущев.— Рысака наживи допрежь, потом и хвались.
— Ясно, на твоем я его,— согласился Никита, забавляясь про себя: твой-то мой будет.
Постоялый двор Евстигнея Силантьева, по-уличному Мигунчика, раскинулся в самом центре улицы, на базарной площади. Шатровый двухэтажный дом, обнесенный конюшнями, утепленными сараями, с годами посерел, покосился, и, казалось, все — и дом, и конюшни, и сараи — точно от мороза подогнуло ноги, собираясь кому-то пожаловаться на свой непристойный вид. Только петухи на дымовых трубах гордо держались по ветру да красовались остатки причудливых вензелей на карнизах верхних окон. Это и была штаб-квартира Плакущева, как в насмешку называл ее Никита Гурьянов, поэтому он и въехал в ворота, смело, будто к себе во двор, выкрикивая:
— Здорово! Сколько лет, сколько зим!
Ставя рысака под сарай, он сквозь дырявый плетень увидел, как на заднем дворе к человеку с засученными рукавами подвей буланую лошадь — маленькую, круглую, налитую, как огурец. Человек, ухватив лошадь за ухо, пригнул ее голову к земле и со всего размаху всадил острие широкого ножа между ушей,— лошадь вздыбилась и, выбрасывая вперед ноги, точно желая во что-то упереться, замертво грохнулась на землю. Человек резанул ее ножом по горлу и отдал распоряжение:
— Сдирайте.
