Ты скорее приходи ко мне... у меня что-то случилось...
В четыре часа дня — это Стеша заметила по часам — у нее пошли воды. Вскоре к ней явилась Маша Сивашева, и начались приготовления. Стешу уложили в кабинете Кирилла,— так она захотела сама,— на диване. К удивлению Маши, ничего не было приготовлено — ни пеленок, ни простынь.
— Да что ж это у тебя так?
— А-а, все будет,— Стеша улыбнулась.
Все ждали — и Кирилл, и Маша, и даже Богданов, и Захар Катаев, которые тоже относились к родам Стеши, как. к своему семейному делу,— все ждали, и особенно Стеша, что роды у нее пройдут легко, благополучно, ибо она была здоровая, развитая, крепкая мать. Только один Кирилл иногда сомневался в благополучном исходе и намекал об этом Стеше, подсмеиваясь над ее геройством, на что Стеша всякий раз отвечала ему:
— Вот увидишь, у меня это произойдет, милка мой, незаметно. Если ты даже рядом со мной будешь спать, и то не услышишь. Разбужу тебя и скажу: А ну, Кирилл, получай сына.
Кирилл осторожно уговаривал ее:
— Послушай... Может быть... Ведь теперь научились рожать без боли. Что-то такое делают — и женщина рожает так себе, без боли.
— Вроде орехи грызет?
— Да. Может, и тебе так же? Ну, полежишь в больнице. Стеша решительно встряхивала головой, шептала:
— Нет. Я хочу... Хочу от тебя иначе.
— Да, да... хочу с болью,— шептала она и теперь, расхаживая по кабинету.
Сначала она ходила из угла в угол, затем начала кружить, как на привязи, а боль все поднималась, застилала глаза,— и Стеша уже ничего перед собой не видела. Она только твердила, тихо, еле слышно и как-то несвязно:
— Кирилл... Кирюша... славный мой... для тебя... тебя... тебя,— и вдруг кто-то долбанул ее в поясницу, и в этот миг имя Кирилла выпало из ее сознания, все заполнилось тупой болью, и уверенность ее окончательно рухнула.
Стеша повалилась на диван и вцепилась руками в живот.
Низ живота не только распирало, его рвало на части, будто кто-то впился в него когтями и со злостью, с остервенением рвал его, потешаясь над Стешей. Боль ощущалась не только в глубине живота — острая, режущая боль разливалась по всему телу жгучими жилками, будто огненными тенетами. Временами она стихала, но тут же снова поднималась, еще более жгучая, более острая.
— Ой-й! О-о-о-о-иии! Глаза! Глаза на лоб... на лоб лезут... Ой-й, Маша! Машенька! Ну, помоги. Ну!.. Ой! Что это? У меня ноги... ноги пропали. Где мои ноги? Маша! Машенька! — умоляла Стеша, и голос ее стал хрипнуть.
