Кирилл со всего разбегу подхватил Епиху на руки и посадил на стол.— Ну, рассказывай... главный наш наблюдатель.
— Что рассказывать? Тебе, поди, все сорока на хвосте принесла? Что ж, коммунистов всех потюкали... Дурни — башку мужикам под кол подставили... наганчики свои отдали! — Епиха заерзал на столе, готовый взорваться.
— Так, так. Еще?
— Плакущев там, Илья Гурьянов — два. Яшка Чухляв. Ну, этого молодчика Захар залапал, к трактору привязал, а меня вот к тебе послал.
— А Стеша, Феня?
— Их не видать, и моя лошадь запропала.
— Кто это?
— Да Анчурка. Она ведь меня на коляске возила и запропала. Какая ведь шутоломная!.. Народ двинулся на коммунистов, а она бросила меня — да в толпу. Народ на Колояр повалил, а Захар Полдомасово забрал со своим отрядом, товарищ начальник. Выпить бы... а то ноги страх ломит. Имею на то право законное?
— Я через полчаса буду! — Кирилл вышел из конторы и, с разбегу вскочив на рыженького жеребчика, помчался улицей за околицу по направлению к Брускам.
Степан Огнев сидел в коляске у крайнего окна, через которое было видно всю коммуну, поля, далекий Гремучий дол.
— Ш-шыто? — выдавил он, с трудом ворочая язык, осматривая вполуоборот Кирилла.
За советом пришел, дядя Степа,— написал на клочке бумаги Кирилл и подал Степану, улавливая какой-то странный блеск в его глазах.
Степан начертил на обратной стороне клочка:
Когда я, мы были, и у мужика было, и государства была сыта .. а теперь — резолюции, аплодисменты и ура. На-ка! Кирилл, прищурив глаза, чуть задержался у двери, затем
круто повернулся, бросил:
— Мертвяк!
Через несколько минут, выскочив из пределов коммуны, он уже мчался на рыженьком жеребчике Угрюме по лесным, глухим тропам — мягким, зыбким. Жеребчик шел галопом, всхрапывая, отбивал шаг — наддавал от ударов нависших ветвей... А у Кирилла созревал план, как созревает в последнюю минуту сочный плод на дереве.
