Ты-ы!
Яшка быстро скрылся за спины мужиков, а в глазах Евстигнея блеснул страх: казалось — вот он сейчас закричит, кинется, а за ним метнется и вся толпа, тогда на площади останется Кирилл один и будет громко и нервно смеяться вслед тем, кто в диком страхе шарахнулся от него.
Но так ему хотелось. Толпа же стояла в напряженном оцепенении. Возможно, она в следующую секунду попятилась бы от него, возможно, и кинулась бы в разные стороны, но тут снова выбрался наперед Иван Кульков и, подойдя вплотную к Кириллу, захрипел:
— Чего буянишь? Ты должен перед народом на колени... землю лизать: народ тебе жрать дает, а ты его... А?! Сказать мы о том не можем, значит, а? Молчать, а? У народа язык отняли, а?
— Вот факт,— не дожидаясь ответа Кирилла, Евстигней вскинул над собой руку, показывая новенький, надетый на палец наперсток.— Вот глядите, при Николашке золотая цена была ему семишник, а ноне в кооперативе купил — пять целковых. Факт. Защищайте, бабы, советскую власть. Наперсток — пять пудов ржи.
Иван Кульков весь встряхнулся, как лохматая собака, и пошел на Кирилла, а рядом снова вынырнул Яшка Чухляв и, бледнея, потянулся к голенищу. Толпа же загудела, как гудит в бору наступающая буря.
Гул поднялся из задних рядов, затем он пополз на Кирилла, сковывая его, как сковывает реку неожиданный крепкий мороз...
— Дать ему по загривку,— внятно, негромко проговорил кто-то. И все на миг смолкли.
Тут? Глупо как! — дрогнуло все в Кирилле, и он, уж не в силах отогнать от себя страшную мысль, растерялся.
— Хоть на пузе солому жгите, а в колхоз не пойдем!— прорезал гул пронзительный женский крик.— Не за то наши мужья кровь проливали!
Ага! Красноармейка,— спохватился Кирилл и, не отдавая себе отчета, видя, как поднимается неуемная волна гнева, крикнул:
— Именно за то и воевали! Ежели бы твой муж жив был, он непременно бы пошел в колхоз!
Странно. Все заулыбались, повернулись в сторону каменного дома, где на приступке сидел маленький человек, подтянув колени к подбородку.
