Продай. Вот те и продай.
Плакущев долго молчал. По лбу его забегали тени грусти, досады, жалости.
— Вот и продали.— Он так вздохнул, ровно стоял перед гробом любимого сына.— Ну, черт с ним! — сорвалось у него, и все покосились, зная, что он никогда не ругался.— Давай деньги.
— Деньги? — Никита завозился.— Вот тридцать целковых задатку... Расписку давай, лист похвальный. Требует.
Плакущев искоса, недоверчиво посмотрел на Никиту, затем достал расписку, именной лист, в котором была записана вся родословная рысака, и положил перед Никитой. Наступило неловкое молчание. Тогда Маркел Быков, тараща глаза, низко опускаясь над столом, снова начал свой рассказ, прерванный приходом Никиты:
— Так вот, приехал к нам намеднись стрикулист один и давай разводить, как большевики росли. Слышь, когда-то их было всего двадцать пять человек, а теперь, слышь, к двум миллиёнам подъезжат. Я и подумал: чего мы им тогда башки не пооткрутили? Вот и жили бы спокойно. А теперь сладь-ка с ними. Два миллиёна!
— Поотвертеть бы башки — да на кол, как ворам в Китае,— вступился, суетясь, Никита.— Я тож с ним толковал. Он мне все насчет социализму, а я ему вопросик — сколько, мол, жалованья огребаешь? Триста, слышь, целковых в месяц, то да се — суточные там какие-то... сот пяток и набегает. Вот сымает таких двенадцать урожаев в году да нас социализирует. Да за такие деньги чего мужика не крутить! Я бы и то согласился. Дай-ка мне полтыщи в месяц. Ого-го чего наделаю.
— Они хитры,— процедил Маркел.— Нам бы союз крестьянский организовать.
— Зачем это? — спросил Никита.
— А пускай он, рабочий класс, в ногах вот за кусок хлеба поелозит,— гневно прогнусил Маркел, показывая пальцем на ободранный носок сапога.
— Зря болтаете,— оборвал Плакущев.— Не для такого разговору собрались. А я вот ставлю — куда идти? Время наступило такое, когда о завалинку чесаться нельзя, когда один не тот шаг — и тебя в прорубь спихнут. Об этом нам надо подумать крепко.
— Ты, Илья Максимович, голова у нас... тебе и суд, как Соломону,— проговорил Маркел, упираясь грудью в стол, заглядывая в лицо Плакущеву.— Тебе в руци предаемся. Я бы своим кулачонком и то всех бы прибил...
