Не стесняйтесь клеветы: в политической борьбе для нас клевета первое орудие.
— Чую — за соломинку надо хвататься, коль ко дну идешь. Ложь — соломинка. А вот утешали вы нас иностранными войсками. Отчет могем потребовать? — спросил Плакущев.
— А вы ждете сложа руки?
— Ежели бы сложа, то были бы они у нас беленькие, пухленькие, как у барыньки,— подчеркнул Плакущев, косясь на ладони Борисова.
У Борисова снова дернулись усы.
— Ну, хватит,— оборвал Илья Гурьянов.— Перед боем плакать — наверняка проиграть. Нате-ка.— Он подал карту Борисову.
И все на миг пали на колени.
— Полдомасово — наша твердыня. Отсюда — на Алай,— Борисов повел по карте соломинкой.— Затем — на Никольское, и кругом — на Широкий Буерак всеми силами... А там,— он задержал соломинку на Москве,— к этому времени хлынут полчища, великие силы.
— Угу.— Плакущев первый поднялся с земли, вспоминая тот день, когда они, вот так же втроем — Плакущев, Чухляв Егор Степанович и Пчелкин — склонились над воззванием Карасюка. После Илья Максимович не раз бил себя кулаком в лоб, браня: За гнилой сучок ухватился... сорвался, дурак.
А теперь? Что ж, теперь — нам петля или им петля,— решил он и выпрямился.
— Пока,— Борисов протянул руку.— Старая агрономия умерла, да здравствует старая агрономия!
— Всякий воробей по-своему чирикает,— заметил Плакущев, когда Борисов скрылся в конторе опытной станции.— Руку стал подавать, заноза! А бывало, все в перчатках ходил. Деньги и те через бумажку принимал: брезговал, заразы боялся, сволота поганая.
— Всяко бывает, всяко,— согласился Кульков и заюлил перед Плакущевым.
Да и ты всю революцию на тормозах скачешь,— подумал о Плакущеве Илья Гурьянов.
Такое мимолетное совещание было несколько дней тому назад, а сегодня Плакущев, побывав в ряде сел, лесными тропами, через болота, иногда утопая по колено в тине, снова пробрался в Полдомасово и задержался на участке Кулькова Ивана — брата Кулькова Петра.
Иван Кульков прожил в отшибе от села на участке около пятнадцати лет, редко появлялся на людях, мало говорил, весь оброс волосами и, широкоплечий, с кривыми ногами, напоминал бурого медведя: когда он поднимался и начинал ходить по избе, то под ним трещали половицы, а ступал он на пятки, выворачивая кривые, сильные ноги,— и всем своим видом: нечесаными волосами, неуклюжестью, как и резким надрывистым басом,— приводил Плакущева в трепет.
— Мне кака-никака власть — власть,— гремел он,— только землю от меня не отпущай. Я за землю не знай чего... глотку перехвачу! Вот!
